Чаща

Лансдейл Джо Р.

«Берегись баб, что до всего должны докопаться», – заключал он.

Дальше дед залез в карман и вытащил бумаги, со словами:

– Вот все, что потребуется для земельных дел.

– Не знаю, вернусь ли назад, как доберусь до Канзаса, да и ты можешь там задержаться, но для дел с законником существует почта.

Я взял бумаги, сложил их и засунул поглубже в карман.

– Запомни, это очень важные бумаги, – сказал он.

– Запомню, – ответил я.

– Бумаги записаны на каждого из вас, и случись кому быть убитым или умереть, все переходит к другому. А убьют обоих, ну, если я к тому времени буду жив, все отойдет мне, а уж умрем все, достанется Тесл, хоть подумывал

я в таком разе отписать все одной из городских церквей. Да там одни баптисты, провались они. Были мысли открыть на своей земле методистский приход, но тому не бывать. Уже духу не хватит, даже если бы я не уехал. Так что, Джек, оставляю тебя душеприказчиком. Лула получает долю от продаж любой собственности, но распоряжаться тебе, раз ты старший, и мужчина, или таковым станешь.

Знаю, может показаться, что я принял все очень легко, даже смерть родителей, но, уверяю, это не так. Предчувствия того, что случится, являлись за несколько дней, и, если счесть, сколько вокруг было смертей, я перенес все лучше, чем случись увидеть их мертвыми без какого-то повода. Скажу больше, мы заранее отложили кое-какую чистую одежду на случай, если они не выберутся. Просто чтобы снаружи дома было что-то, не зараженное оспой. И теперь понимаю, что одежда оставалась в сумках, которые дед уложил в дорогу вместе с другими пожитками. Просто завернул в простыни и упрятал поглубже. Кто-то счел бы это суровым, но дед был практичным человеком.

Но в глубине души, так же, как и Лула, в чем я абсолютно уверен, да и дед, я старался и рассудком, и сердцем смириться с тем, что родителей отняли так беспощадно. Мне хотелось плакать, но все мои слезы точно уже высохли. Думаю, с Лулой было то же. Уж такие мы, Паркеры, уродились. Принимаем все как есть. По крайней мере, снаружи. Правда, поскреби нас немного, и сырость сразу вылезет наверх. Как бы каменные люди, но начнешь плакать, и слезы польются рекой, так что готовься к потопу и загружать каждой твари по паре.

Ну, стало быть, сидели мы в тарахтящей повозке, будто пыльным мешком ударенные. Сзади плелся папашин мул. Лула свернулась на подстилке, а я сидел рядом с дедом, который подгонял мулов, можно сказать, нежно, не то что обычно. Так-то он крыл их почем зря самыми последними словами, но без всякого умысла. Такое обращение для мулов в самый раз, они все понимают и не в обиде. Ведь мулы куда умнее лошадей. Возьми двух лошадей, у них мозгов меньше, чем у одного старого мула, а брань их только нервирует.

– Вот, что я думаю, – сказал дед. – Я могу отлучиться на пару дней, чтобы посадить вас на поезд в Тайлере, а оттуда вы прямиком попадете в Канзас. Как найти Тесл, я вам подскажу, но не помешает самим спросить дорогу, а то я не очень помню, где ее дом. Сам доберусь на повозке, по пути надо кое-куда заглянуть. Тем более что это, похоже, последняя моя поездка. Да и три билета покупать слишком накладно.

Признаться, и два билета для него были роскошью. Па всегда говорил, что дед такой скупердяй, что, случись ему моргнуть, кожа на конце сморщится. Мама говорила, что бабушке частенько хотелось какую-нибудь безделушку, но не было случая, чтобы он что-нибудь ей купил. Свое добро он содержал в полном порядке, и ему нечасто требовались замены – некоторые купленные им уже пользованные инструменты выглядели лучше, чем новые, так он их надраивал. А любые покупки, кроме рабочих инструментов и еды, дед считал лишними. Это касалось и новых шляпок или платьев, которые нравились бабушке. Что до билетов, похоже, он рассудил так: два билета на поезд все же лучше, чем тащиться с нами все дорогу до Техаса и лишить себя удовольствия от приятного спокойного

путешествия в собственной компании.

– Может, все-таки написать ей? – спросил я, продолжая думать о Тесл. – Предупредить, что мы едем.

– Пока сочиню письмо и оно дойдет, вы двое уже можете помереть от оспы. Нет, сэр. Ты и твоя сестра отправляетесь сегодня.

– Ясно, сэр, – ответил я.

– Еще несколько дней назад они были здоровы, – сказала Лула. Слова выходили с трудом, точно семечко из незрелого граната.

– Так уж оно устроено, – ответил дед. Теперь, сидя рядом с ним на облучке, я ощутил, как он вздрогнул. И это был единственный признак, что вся наша история его проняла. Для человека, который хоронил детей, читал над ними молитвы, убивал животных на пропитание, повидал смерть среди шайеннов, переболел оспой – смерть, надо думать, становится как-то ближе. В придачу история с бабушкой, которую убила корова. Как человек религиозный, он придерживался твердого мнения, что со всеми умершими свидится снова на небесах. И это успокаивало его и давало силы в любых обстоятельствах. Вот и мне он внушал такой же подход, чтобы не слишком умствовать – а то как бы размышления не привели меня к таким выводам, что вовсе мне не понравятся.

Пока мы двигались дальше, небо на северо-западе начало темнеть и воздух наполнился сладковато-грязным запахом мокрой псины. Когда мы добрались к реке Сабин, небо затянули грозные черные тучи, а не месте моста по обоим берегам торчали черные обугленные деревяшки. Река там была не особо широкой, но не мелкой, и перебраться без моста можно было разве что во время засухи.

Милях в пяти ниже был брод, только сейчас в нем не было нужды, ведь на месте моста у другого берега мы увидели паром. Широкий, способный вместить много лошадей и другого добра, а крупный мужчина без шляпы, такой же рыжий, как я, им управлял. Он дождался, пока повозка, запряжённая парой больших белых лошадей, съедет с парома, закрыл ворота и, потянув один из канатов, закрепленных на барабане, направил паром назад через реку.

Паром, судя по всему, соорудили недавно, и паромщику приходилось непросто. И то, как он управлялся, наталкивало на мысль, что это занятие ему в новинку. Мы дожидались, пока он переправится на нашу сторону, где мужик застопорил канат деревянным рычагом и бросил на берег сходни. В момент, когда паромщик ступил на твердую землю, можно было подумать, что вместо ног у него деревяшки, и мои подозрения только усилились. Дед отдал мне вожжи, слез с повозки и направился к нему. Я слышал их разговор.

– Что приключилось с мостом? – спросил дед.

– Сгорел, – ответил паромщик.

– Я это вижу. Когда?

– Да, пожалуй, с месяц.

– Как?

– От огня.

– Понятно, от огня, но как он загорелся?

– Про это мне неизвестно.

– Будет кто восстанавливать?

– Только не я, – сказал паромщик.

– Ясное дело. Сколько возьмешь?

– Две монеты.

Дед уставился на паромщика так, словно тот предлагал всадить кол ему в ухо.

– Две монеты? Это явно чересчур.

– Не, – сказал паромщик. – Навряд ли. Если чересчур, значит, я говорю нечестную цену, а я ни разу не соврал.

– Прямо грабеж какой-то, – сказал дед.

– Нет, сэр. Это – цена за переправу на моем отличном новом пароме, – сказал паромщик, почесав рыжую шевелюру. – Не хотите платить, в пяти милях отсюда есть брод, сможете перейти там. Только после придется с милю тащиться по бездорожью, пока не доберетесь до проселка, что ведет к городу. На повозке вам придется туго.

– Я хочу переправиться сейчас, – сказал дед. – А не через пять миль.