Час волка

Маккаммон Роберт Р.

Но сердцем и душой он понимал, что здесь все гораздо хуже и страшнее, чем искалеченная нога Франко. Никита был при смерти и просил избавить его от мучений и боли. Все это произошло так быстро: ливень, дождь, дымящиеся рельсы… так быстро, так быстро.

Михаил взялся покрепче. Теперь он дрожал так же сильно, как Никита. Это в первый раз. В глазах у него потемнело, по лицу текли темные потоки дождя. Он должен сделать это из сострадания. Михаил взял себя в руки. Никита поднял одну из передних лап и положил ее ему на руку.

— Прости, — прошептал Михаил.

Собравшись с духом, он сделал самый резкий рывок, на какой только был способен. Было слышно, как ломаются кости.

Никита судорожно дернулся и затих. Обезумев от горя, Михаил отполз прочь, подальше от этого места. Он остался лежать в грязи под проливным дождем, среди буйно разросшейся травы. Когда он все же осмелился оглянуться, то увидел неподвижно распростертое на земле, разорванное надвое туловище волка с человеческой рукой вместо одной из передних лап. Михаил сел на земле и, обхватив колени руками, положил на них подбородок. Он не отводил глаз от останков волка с белеющей в темноте человеческой рукой. Его нужно убрать с дороги, прежде чем утром сюда слетятся стервятники. Нужно похоронить его поглубже.

Никиты больше не было. Куда отправилась его душа? При мысли об этом в памяти Михаила всплыл вопрос, заданный Виктором: кто есть ликантроп в глазах Господа?

Он чувствовал, что в душе у него что-то надломилось. Наверное, это увядал, роняя лепестки, последний цветок юности. То, что оставалось, казалось незащищенным и открытым, словно свежая рана. Для того чтобы человек сумел выжить в этом мире, думал он, сердце его должно быть заковано в железную броню.

Он сидел на земле подле тела Никиты, пока не прекратился дождь. Ветер утих, и на лес спустилась тишина. А потом Михаил побежал домой сквозь темноту и капель, неся Виктору страшную весть.

Глава 3

Петр плакал. Зима была в самом разгаре, за стенами белокаменного дворца завывал ветер. Петр, которому уже исполнилось семь месяцев, лежал на подстилке из сухой травы. Виктор сидел рядом, склонившись над ребенком. Поодаль мерцал разложенный на полу небольшой костер; ребенок был завернут в оленью шкуру и укрыт сверху одеяльцем, которое Рената сшила из одежды двух путников. Петр пронзительно верещал, но причиной тому был не холод. Виктор, в бороде у которого уже проглядывала седина, дотронулся до лба ребенка. У Петра был сильный жар. Виктор перевел взгляд на притихшую стаю.

— Началось, — мрачно сказал он.

Услышав это, Алекша заплакала.

— Заткнись! — рявкнул на нее Виктор.

И Алекша тихонько уползла, чтобы остаться одной.

— Что же делать? — спросил Михаил, хотя ответ на этот вопрос был уже давно известен: ничего.

Петр должен пройти сквозь муки агонии, и никто не сможет помочь ребенку в этом испытании. Михаил склонился над малышом, теребя пальцами край одеяльца, подтыкая его получше, не зная, чем еще занять руки. Лицо ребенка пылало, небесно-голубые глаза покраснели. Жиденькие черные волосики разметались по детской головке. «Глаза Алекши, — подумал Михаил. — А волосы как у меня». И вот теперь в этом хрупком тельце начинается первая битва долгой войны, что еще у него впереди.

— Он сильный, — сказал Франко. — Он еще поживет. — Но в голосе его не чувствовалось уверенности.

И в самом деле, мыслимое ли это дело, чтобы младенец смог перенести такие страдания и выжил? Франко поднялся с пола и, опираясь на сосновый посох, поскакал на одной ноге к лежанке из соломы.

Виктор, Рената и Михаил спали кружком на полу рядом с малышом. Алекша вернулась и легла рядом с Михаилом. Петр охрип, но не унимался и продолжал плакать. За стенами белокаменного дворца завывал ветер.

Шли дни, Петру становилось все хуже. Боль нарастала. Они видели это: его тельце дрожало

и извивалось от боли, малыш сжимал крохотные кулачки и сучил ими в воздухе. Они собрались вокруг малыша; ребенок был горячим как огонь. Иногда он лишь тихонько всхлипывал, беззвучно раскрывая ротик и жмурясь от боли, но временами его истошный крик заполнял весь подвал, и тогда сердце у Михаила разрывалось от жалости, а Алекша начинала плакать. Когда боль немного отступала, Алекша пробовала кормить сына разжеванным сырым мясом; малыш ел, но становился все слабее, дрожал, словно дряхлый старик, и угасал на глазах. И все же Петр отчаянно цеплялся за жизнь. Когда плач ребенка становился просто невыносимым, Михаил думал, что Бог в конце концов должен сжалиться над младенцем и положить конец его страданиям. Но тут боль вдруг отступала часа на три, иногда на четыре. Потом она возвращалась, и малыш снова заходился в крике. Михаил знал, что приближающийся кризис будет решающим не только для ребенка, но и для Алекши; за последнее время она осунулась, глаза ее запали, а руки дрожали так сильно, что она едва могла есть. Она сильно сдала в эти дни.

Как-то ночью, после долгой изнурительной охоты, Михаил проснулся оттого, что его разбудил громкий хрип, словно от удушья. Он сел на полу, собираясь подойти к Петру, но его опередил Виктор. «Что такое? Что случилось?» — спрашивала Рената. Взявшись за посох, Франко тоже подобрался поближе к огню.

Алекша глядела на всех широко раскрытыми от ужаса глазами. Виктор опустился на колени возле ребенка, и лицо его заметно побледнело. Младенец не издавал ни звука.

— Он подавился собственным языком, — сказал Виктор. — Михаил, держи его!

Михаил схватил Петра; он был горячим, как уголек из костра.

— Крепче держи! — кричал на него Виктор, раскрывая ребенку рот и пытаясь пальцем вытащить его язык.

Ничего не получалось. Лицо малыша начало синеть, и он захрипел. Он перебирал ручонками, словно пытался ухватиться ими за воздух. Виктору наконец удалось нащупать язык и ухватиться за него двумя пальцами. Он пытался вытащить его, но безуспешно.

— Вытащи же его! — закричала Рената. — Вытащи его, Виктор!

Виктор потянул сильнее. Был слышен хлюпающий звук освобождаемого языка, но лицо Петра продолжало синеть на глазах. Запавшие легкие не могли втянуть воздух. Хотя в подвале было довольно холодно и при каждом выдохе из носа и изо рта поднималось маленькое облачко белого пара, лицо Виктора блестело от пота. Он взял Петра на руки и, перевернув ребенка вниз головой, держа его за ножки, сильно ударил ладонью по спинке. Михаил вздрогнул и поморщился, услышав глухой звук удара. Петр все еще не подавал признаков жизни. И тогда Виктор снова ударил его по спине, на этот раз сильнее. А потом и третий раз. Было слышно, как воздух с шумом врывается в легкие, и изо рта малыша вырвалось облачко пара. Вслед за этим последовал пронзительный рев, тут же заглушивший вой ветра наверху. Алекша протянула руки к ребенку. Виктор отдал ей Петра. Она начала укачивать его, и благодарные слезы медленно текли по ее щекам. Алекша взяла маленькую ладошку в свою и, наклонив голову, прижала ее к губам.

Но тут она резко подняла голову, глядя на происходящее широко распахнутыми глазами.

Из белой кожи младенца показались и начали стремительно расти жесткие волоски темной шерсти. Маленькое тельце в ее руках извивалось; Петр открыл рот и жалобно захныкал. Алекша растерянно взглянула на Михаила, затем перевела взгляд на Виктора; он сидел на корточках, положив подбородок на сцепленные руки, в его глазах цвета темного янтаря поблескивали огоньки горящего костра. Он молча следил за происходящим.