Час рыси
Шрифт:
Ветер и снег освежили лицо, приятно взбодрили. Как все противоречиво в этом мире! Минут тридцать назад снег и ветер отнимали у него последние силы, и вот десять минут покоя и тепла, и те же стихии помогают. Все относительно. Стихии похожи на женщин, а женщины — на стихии...
В микрушке Виктор отыскал лопату с треснутым черенком. Глубокую могилу подпорченной лопатой не выроешь, но «дипломат» с долларами похоронить можно. Нашел он и подходящий кусок брезента, чтобы запеленать «дипломат», спасти от сырости. Прихватил трофеи и, прежде чем вернуться в «БМВ», прострелил остальным автомобилям колеса.
Рысь
— Сосредоточься, Виктор. Сейчас здесь, в комфорте и тепле, я объясню тебе, что и кому ты должен говорить, а чего говорить и делать не должен, а также как тебе надлежит действовать в случае моей внезапной кончины.
— Рысь, я без тебя могу запутаться и снова оказаться в дураках, я...
— Не бойся, я не стремлюсь на тот свет, но у меня вообще-то сотрясение мозга, и я активна только благодаря стимуляторам, ты знаешь, я ведь все тебе рассказала. Давай сконцентрируемся на сочинении своей легенды в фарватере основной версии. Итак, Костя — жертва, Акела — злодей, что вообще-то недалеко от истины... во всяком случае, касательно Акелы. Твоя же легенда такова...
Рысь продолжала говорить, пока не поредели деревья по обе стороны дороги. Виктор ее иногда переспрашивал, предлагал свои варианты трактовки отдельных событий и фактов. Кое с какими его предложениями она согласилась, но больше ради того, чтобы польстить Скворцову, поощрить его инициативу. Впрочем, он этого не заметил. Рысь вела себя с ним деликатно и умно.
Когда впереди, за соснами, показалась полоска асфальта, свидетель Скворцов вполне созрел для предстоящего лжесвидетельства и даже проникся капелькой жалости к виновнику всех своих злоключений Константину Николаевичу Поварову, вжился в свой придуманный образ, свыкся с легендой.
Рысь оставила ключ в замке зажигания, выбралась из машины, подождала Скворцова. Спортивная сумка с оружием оттянула ему плечо, на другое плечо легла лопата. «Калашников» в сумку не уместился, пришлось завернуть его в брезент на случай какой-нибудь нечаянной встречи. Брезентовый куль и «дипломат» взялась нести Рысь.
Впереди сквозь редеющие стволы деревьев виднелась серая лента шоссе. Значительно ближе, метрах в десяти, лесную полузабытую дорогу пересекала просека. По ней тянулся параллельно шоссе ряд телеграфных столбов, похожих на распятия, между ними петляла тропинка, ленточка утрамбованного ногами грязного снега. Наверное, где-то рядом человеческое жилье — деревня или дачный поселок. Скорее всего деревня. Дачники ранней весной по просекам не ходят, зато деревенские жители круглый год снуют, как муравьи, в окрестностях своих поселений. Ходят за пять-десять километров на рынки торговать салом, суточными яйцами, а то и самогоном и считают непозволительной роскошью потратиться на автобусный билет. Не по скупости, по бедности...
Они пешком дошли до просеки, перемешивая ногами снежную слякоть, свернули на тропинку. Идти вдоль телеграфных столбов стало легче, хлюпанье под ногами прекратилось. Они решили отсчитать три столба, свернуть в лес, спрятать деньги и сумку с оружием, а потом напрямик податься к шоссе и ловить частника.
Закутанный в брезент «дипломат» закопали рядом с толстенным березовым пнем. Замаскировать следы денежной могилки весенним рыхлым снегом оказалось проще простого. Сумку с оружием и лопату Виктор утопил в талой воде, заполнившей неглубокую яму. Из сумки-утопленницы в наследство Рыси достался пистолет, Виктор оружия не взял, она не разрешила. В том же прудике они утопили автомат бойца похоронной команды и налегке пошли к шоссе.
Скворцов чувствовал себя на диво прилично. Конечно, ныли уставшие мышцы, покалывало в боку и сердце временами колотилось птичкой в грудной клетке. Но голова не кружилась, а разум был поразительно светел. Зато Рысь начала понемногу сдавать. Ее колотила мелкая малярийная дрожь, она мерзла, и каждый порыв ветра заставлял ее зубы стучать все сильнее и громче.
Между тем небо затянула огромная серая туча, стемнело, словно ночью. Виктор взглянул на часы: 15.47.
На шоссе они вышли в 16.10. Минут пятнадцать топтали асфальт, махали руками равнодушно проезжающим мимо автомобилям, матерились им вслед, пока наконец рядом не затормозила черная «Волга».
Из новенькой блестящей «Волги» вылезли двое кавказцев. Один — лет пятидесяти, большой и пузатый, другому, стройному и подтянутому, — около сорока. Дети гор с презрением взглянули в лицо Скворцову, словно плюнули, и дружно принялись шарить глазами по ладной женской фигурке.
— Куда подвэзти, мадамочка? — Старший по возрасту уроженец юга подошел поближе к женщине.
— К дачному поселку подвезете? Мы заплатим, в обиде не будете, — проворковала Рысь голосом сирены-соблазнительницы. — Поселок совсем рядышком...
Кавказцы, как по команде, обнажили ряды золотых зубов в похотливых улыбках. Сомнительно, чтобы постоянно готовые к спариванию чернобровые самцы поняли, о чем просит женщина. Ее эротическо-провокационная интонация затмила их коллективный разум.
— Садыс машина! — Старший бережно взял ее за руку. — Бэсплатно кататься поедэм! Куда скажишь, поедэм. Хочэшь — рэстаран, хочэшь — дача.
— Я не одна, со мной приятель.
— Вай, зачэм приятыл? Два мужчина с машиной тэбя прыглашают, зачэм тэбэ мужчина бэз машина?
Волосатые пальцы-сардельки крепко сдавили ее запястье.
Рысь ловко освободила руку от захвата, шагнула к улыбающемуся горцу и размашисто заехала ему локотком в небритый подбородок. Снизу вверх — стремительный, резкий удар. Лязгнули золотые зубы, откинулась назад чернобровая горбоносая голова. Рысь слегка развернулась боком, присела, и ее локоть, описав нисходящую дугу, утонул в складках жира на толстом животе, застрял между печенью и желчным пузырем, заставив руку разогнуться, да так, что собранные в щепоть пальцы угодили точно в промежность выходца с Кавказского хребта. Золотозубый толстяк согнулся, переломился в пояснице, Рысь обеими ладонями толкнула его тушу в сторону второго чернобрового горбоносика. Второй машинально подхватил падающего собрата и чуть не упал вместе с ним. Рысь в это время с завидной лихостью выхватила из кармана пистолет.