Час ночи
Шрифт:
— Ну ладно, милые мои, — вмешался Цветков, по привычке вертя в руках очки и сейчас постучав ими по столу. — В том городе пока зацепки не видно. А в Москве?
— В Москве у нас этот проклятый подъезд висит, — с досадой произнёс Виталий. — Кто-то из жильцов мне соврал. Николай, приехав, остановился у него.
— Или был в гостях, или по делу, — вставил Откаленко.
— Но если и прожил, то всего одни сутки, выходит? — спросил Шухмин.
— Именно что, — всё так же досадливо откликнулся Виталий. — Потому никто из соседей его не заметил.
— И, выходит, звонил он Вале из
— Вот оно! — поднял очки Цветков. — Кажется, ухватились, милые мои.
— За телефон-то?
— Вот-вот! — И Цветков обернулся к Исаеву: — Как полагаешь, Виктор Анатольевич, ведь даст нам телефонная станция справку, кто звонил такого-то числа в такое-то время в такой-то город?
— Само собой, — кивнул Исаев.
— Вот и дело в шляпе, — весело откликнулся Петя Шухмин. — Кончен бал.
— Тогда только бал и начнётся, — усмехнулся Откаленко.
Цветков взглянул на часы.
— Ладно. Значит, решаем. Ты, Лосев, отправляйся.
— Я, Фёдор Кузьмич…
— Знаю. Поезжай. — И, обращаясь к Исаеву, Цветков пояснил: — Ему в больницу надо.
Вернувшись к себе в комнату, Виталий прежде всего позвонил Светке на работу.
— Она в больнице, — ответили ему.
Тогда он позвонил на работу отцу.
— Всё уже знаю, — ответил тот. — И всё уже сделал. Её посмотрит сегодня профессор Красиков. А насчёт палаты Игорь уже всё организовал, ты знаешь?
— Да.
— Как ты слетал?
— Всё в порядке. Сейчас еду в больницу.
— Ну-ну, надеюсь, что и там всё будет в порядке. Привет передай. Вечером созвонимся.
— Ладно. До вечера, значит. Ты позвонишь потом этому профессору?
— А как же! Ну привет.
Виталий положил трубку и полез за платком.
Солнце палило в распахнутое окно, дышать было нечем, по вискам текли струйки пота.
Виталий приехал в больницу, когда час посещений больных ещё не наступил. Но у него выработалась уже немалая сноровка в подобных ситуациях. Однажды ему даже пришло в голову, что больницы становятся более посещаемыми общественными местами, чем театр или кино. Туда по два-три раза в неделю не ходишь, а вот сюда… Подумать только, всё время кто-нибудь из друзей или близких лежит в какой-нибудь больнице! Навещая их, даже знакомых теперь встречаешь, новости узнаёшь, передаёшь приветы; возникают новые знакомства, как в клубе каком-то. А рядом всё время чьё-то горе, чьё-то страдание.
Короткий разговор с молоденькой дежурной сестрой, у окошечка в просторном застеклённом вестибюле, разговор шутливый и серьёзный одновременно, с упоминанием «фирмы» и связанных с ней срочных дел, а также и того, что посещение больной тёщи заслуживает всяческого поощрения («У вашего мужа есть тёща? Ах, нет пока мужа? Ну тогда вам ещё предстоит оценить мой подвиг!»), — всё это увенчалось беспрепятственным проникновением на третий этаж, где располагалось нужное отделение.
Здесь можно было даже не надевать халат. Этот анахронизм уже ушёл в прошлое. Кто-то, очевидно, наконец понял, что если десятки людей вынуждены надевать один и тот же халат, то стерильности в палате в этом случае всё равно не будет. Да и больные теперь
Виталий прошёл по длинному коридору, стараясь не смотреть в приоткрытые двери палат, где лежали женщины, с деловым видом миновал столик дежурной сестры, кабинеты врачей, маленькую чистую столовую за стеклянной перегородкой и кровати вдоль стен, где лежали больные, пытаясь при этом не задеть что-нибудь на их тумбочках.
Наконец он добрался до нужной ему палаты, дверь которой была плотно прикрыта. Осторожно постучав, Виталий убедился, что его не слышат. Смущённо потоптавшись возле двери, он в конце концов решился приоткрыть её.
— Можно? — громко осведомился он.
— Входите, входите, — позвал кто-то.
В залитой солнцем, душной палате стояло несколько кроватей, окно было закрыто, — очевидно, лежащие возле него боялись сквозняка. Кто-то из больных женщин читал, кто-то спал, одна стонала и металась по постели, возле неё возилась сестра, пытаясь дать с ложечки какое-то лекарство.
Но первой, кого увидел Виталий, войдя в палату, была Светка. Она сидела, сгорбившись, подперев рукой подбородок, около дальней, в углу, кровати. При появлении Виталия она подняла голову и, узнав, помахала ему рукой.
Виталий подошёл и, погладив Светку по голове, склонился над Анной Михайловной, чувствуя, как сжимается горло при виде этого отёкшего, бледного, без единой кровинки, потного лица.
— Ах, мама, ну как же так… — пробормотал он, устраиваясь на стуле возле Светки и обняв её за плечи. — Не усмотрели мы за вами.
Пухлая рука Анны Михайловны слегка погладила его колено.
— Маме трудно говорить, — тихо, почти не разжимая рта, произнесла Светка, боясь расплакаться. Но в глазах её стояли слёзы, и подёргивались уголки губ.
Анна Михайловна вопросительно посмотрела на Виталия.
— Мама спрашивает, как ты съездил, — сказала Светка.
И Виталий принялся негромко рассказывать, как летел, как выглядит город, где он побывал, невольно стараясь не столько вспомнить, сколько придумать что-то интересное, что хоть на миг могло бы отвлечь больную, но по её взгляду он понял, что она с трудом заставляла себя слушать: что-то другое, тяжкое, происходящее в ней самой, поглощало её внимание, туманило взгляд.
— Мама, ты слышишь? — прикусив губу, спросила Светка.
Анна Михайловна чуть заметно улыбнулась и на миг прикрыла глаза.
— Доктор сказал, что всё пройдёт, — сказала Светка. — Обязательно пройдёт. Скоро тебе лучше будет.
— А профессор был? — спросил Виталий.
— Нет. Я его жду, — ответила Светка и, обращаясь к Анне Михайловне, добавила: — Вот и профессор то же самое скажет, увидишь.
Они ещё некоторое время посидели около постели, а когда Анна Михайловна задремала, вышли в коридор.
— Что на самом деле врач говорит? — спросил Виталий и, взглянув на Светку, снова обнял её за плечи. — Ну, ты только не реви. В таких случаях знаешь как надо себя в руки взять! Не смей реветь, слышишь?