Чары

Норман Хилари

– Я могу много работать. Теперь уже я привыкла, – она улыбнулась, глядя в его глаза. – Я знаю, ты хочешь мне помочь – я чувствую это даже тогда, когда ты ничего не говоришь. Но ты должен позволить мне идти своим путем, Руди.

– До тех пор, пока ты позволишь мне любить тебя, – засмеялся он. – Вас обоих.

– Всегда, Руди. Всегда.

Руди возвратился в Цюрих подготовить почву для своего переезда в Нью-Йорк, и постепенно, болезненно Мадлен стала возвращаться к жизни. Для нее было непреложной очевидностью –

она больше никогда не будет счастлива, и не это сейчас имеет значение, – но все же ей казалось, что она очнулась от какого-то могильного бесцветного сна. Боль ее потери – жить без Антуана – по-прежнему убивала каждый ее день, но другие люди опять стали для нее что-то значить, и особенно Валентин.

Зелеев был ее опорой, соломинкой, за которую она держалась в жизни. Он отвел ее в Колумбийский университет, на Вэстсайде, и помог записаться на курсы английского языка, которые она сможет посещать три раза в неделю. Щадя ее гордость, он уступил ее настойчивым просьбам и вернулся назад в свою спальню. Было нереально для нее даже пытаться найти свое собственное жилье, но он воодушевлял и поддерживал ее в ее стремлении найти работу и зарабатывать самой на жизнь.

– Я могу повозиться с Валентином, пока ты ищешь работу.

– Но как же с вашей собственной работой?

– Я же говорил тебе – я могу работать в любое время, даже ночью, если необходимо.

– Но должен же быть предел тому, о чем я могу вас просить, Константин.

– Почему, из-за моего возраста?

– Возраст – нематериален, – сказала Мадлен.

– Ты в это веришь?

– Все свое детство меня подавляли и унижали только потому, что я маленькая. Люди слишком много ставят на возраст.

– Так ты не считаешь меня старым? – Зелеев спросил и подмигнул ей.

– Никогда я так не думала.

– Вот и я тоже.

Он вернулся к разговору о поиске работы.

– Ну, а как насчет твоей карьеры? Как твое пение? Он по-прежнему верил в ее талант и был убежден, что в Нью-Йорке талант должен быть отшлифован, открыт и в конце концов вознагражден.

– Но это теперь совсем неважно, – сказала она.

– Почему? Потому что нет Антуана? – Зелеев замолчал на мгновение. – Тебе столько раз вредили в жизни, Мадлен. Не вреди же себе сама.

– Но у меня нет ощущения, что мне вредили.

– О, да, я знаю, – на какую-то секунду его голос окрасился горечью. – А мне знакомо это чувство.

– Расскажите мне, – сказала она.

Он покачал головой, словно стряхивая налетевшую тяжесть и мрак.

– Не так уж это интересно и важно, ma ch`ere.

– Вы никогда не жалуетесь, Константин. Наверно, вам часто приходилось туго в жизни, но вы почти не говорите о плохом.

– Потому что я расправляюсь с этим по-своему. Я тренирую свое тело, я балую себя – и пью водку.

– А женщины? – спросила, улыбаясь, Мадлен. – Я знаю, вы любите женщин, а они, должно быть, любят вас.

Зелеев неожиданно вспыхнул краской, хотя его зеленые глаза не оторвались от ее лица.

– Конечно, –

сказал он, а потом добавил: – Я – оптимист, ma belle. И в этом мой секрет.

Тем сентябрем Зелееву переслали письмо, пришедшее на его адрес, который все еще оставался у него в Париже, от Александра Габриэла. Мадлен не было дома, когда он вскрыл письмо. Габриэл писал, что он – в Париже, и у него большие проблемы. И впервые он дал свой адрес. Он умолял своего старого друга помочь ему.

Ничего не сказав Мадлен о письме ее отца, Зелеев полетел во Францию два дня спустя – сказав ей только, что ему нужно срочно уехать по делам. Прибыв в Орли после десяти вечера, он поселился в Крийоне, своем любимом отеле, а потом взял такси прямо на рю Клозель, неподалеку от Пигаль.

При виде дома рот Зелеева сложился в небольшую гримасу отвращения. Здание само по себе было очень старым и в запущенном состоянии, ступеньки были сломаны в некоторых местах, перила – обшарпанными, и в воздухе стоял запах сырости и затхлости.

На верхнем этаже он постучал в дверь. Никто не ответил. Он застучал громче и резче.

– Габриэл, c'est moi, [92] Зелеев.

Какое-то время не было ответа, а потом он услышал шорох где-то далеко за дверью.

– Я один, Александр, открой.

Ключ повернулся в замке, и дверь открылась.

– Привет, Константин.

– Я уж подумал, что ты оставишь меня здесь, снаружи, одного – в этой дыре.

– Заходи, заходи – хотя внутри не лучше, – Александр закрыл дверь и быстро опять повернул ключ в замке. – Спасибо, – сказал он.

92

Это – я (фр.).

Зелеев уставился, даже не стараясь сделать вид, что он не шокирован. Мужчине, который стоял перед ним, не было еще пятидесяти, но выглядел он лет на десять старше русского. Его волосы поседели и поредели, голубые глаза ввалились и были обведены темными кругами, кожа вокруг рта преждевременно сморщилась, а сами губы были словно изжеваны и потрескались, и он был небрит.

– Не очень приятное зрелище.

– Да, – согласился Зелеев.

– Спасибо, что приехал, – опять сказал Александр, голос его был хриплым. Он вынул измятый платок из кармана брюк и вытер им нос, порывисто, как мальчишка, который старается не заплакать.

– Конечно, я тут же поехал, – сказал Зелеев. – Но почему сейчас? Почему не много лет назад? Почему ты ждал так долго?

Он подумал о Мадлен и обо всем, что ей пришлось пережить, и обрадовался, что не сказал ей.

– Мне нужна помощь.

– Я это вижу и сам.

Габриэл тяжело опустился на постель. Здесь была только одна кровать, расшатанный стол и один стул; никакого ковра или коврика на деревянном полу, у дальней стены стоял треснутый таз.

– Как Магги?

– Красивая, смелая. Повзрослела.