Чары колдуньи
Шрифт:
— Князь молодой голову сложил! Сиротами нас оставил!
Выбежав наконец из обчины, Дивляна увидела у ворот вала князя Доброгнева. Выглядел он так, будто несколько суток продирался через лес, — и это было недалеко от истины. С ним пришло десятка три ратников, и поначалу при виде их накатил ужас: и это все, кто уцелел?
На самом деле все было не так плохо, потому как Доброгнев увел от киевских гор более половины своих. Выдержать настоящее сражение у него не получилось: и сам он, и ратники были слишком потрясены внезапной гибелью Мстислава и Борислава, коварно, предательски убитых русами и полянами, и едва сумели отразить первый
Почти не думая о сопротивлении, деревляне сразу стали отступать, побежали, заботясь лишь о спасении жизни. Часть из них пробилась к лодьям и ушла по реке, часть рассеялась по лесам, примерно треть оказалась убита или пленена — деревлянского войска возле Киева более не существовало. Понимая это, Доброгнев стремился спасти себя и уцелевших, а главное — вовремя вернуться домой и заслонить оставшихся там. Он понимал, что изгнанием деревлян из-под Киева дело не ограничится. Если поляне вступили в союз с русью ради того, чтобы отомстить старинным врагам, то они уж постараются не упустить случай и доведут дело до конца. К тому же теперь он точно знал, ради чего пришел на юг один из вражеских вождей, и эта его цель еще не была достигнута. Она находилась в священном оплоте Деревляни — в Коростене.
Уцелевшая часть войска стремительно таяла: деревляне разбегались по своим весям, торопясь вернуться к семьям. К Коростеню Доброгнев привел в основном тех, кто жил здесь и в ближайшей округе. Все они надеялись найти спасение на гранитных кручах, за высоким частоколом, если русь и поляне придут сюда.
— Князюшка! — Чтислава застыла, заломив руки, едва узнавая своего мужа в этом исхудавшем, оборванном человеке с давно нечесанной головой и спутанной бородой.
— Сыне! — Старая княгиня наконец пробилась сквозь толпу баб. — Что с тобой? Отец где? Бориска?
Ведица, от изумления утратившая дар речи, стояла рядом с Дивляной, так крепко вцепившись ей в плечо, что причиняла боль. Дивляна уже все поняла и готовилась подхватить золовку, а та, расширенными глазами глядя на деверя, кажется, пока еще недоумевала.
— Нет больше… — Доброгнев махнул рукой, будто отсекая всю прежнюю жизнь. — Нет… У Перуна они… у чуров и пращуров… и отец, и брат… И это из-за нее все!
Он указал на Дивляну, вонзив в нее такой ненавидящий взгляд, что она покачнулась.
— Змея ты подколодная! — закричал Доброгнев, приблизившись к ней с таким решительным видом, что она попятилась и прижалась спиной к стене обчины. Мелькнула мысль о детях — они там, на княжьем дворе, на руках у Елини. — Ты наш род загубила! Чтоб весь род, на свет тебя породивший, был проклят! Из-за тебя русь и кривичи в поход снарядились! Твоя родня проклятая моего отца и брата загубила! Будь проклят тот час, когда ты в Коростень пришла!
Дивляна не успела опомниться, как Доброгнев своими длинными руками схватил ее за горло и тряхнул; почувствовав нешуточную силу его хватки, она поняла, что он не пугает ее, а на самом деле готов убить! Она забилась, не в силах ни вдохнуть, ни закричать, в глазах потемнело, грудь пронзила острая боль… Опять мелькнула ужасная мысль: дети, дети без нее пропадут!
А потом руки отпустили ее горло и она упала, не в силах стоять. И не сразу начала понимать, что за люди мечутся и голосят над ее головой.
— С мужиками не сладил — на бабах кинулся зло вымещать! —
Дивляна не видела, каким образом старуха ухитрилась вырвать ее из рук разъяренного мужчины, но уже сами деревлянские старейшины — мужчины и женщины, волхвы — немного опомнились и стали унимать молодого князя. Ведь они только что возлагали на Дивляну венок Рожаницы, прославляли в ее лице мать урожая, и нападение на нее казалось им оскорблением богов и угрозой общему благополучию.
— Убили… убили их… — Доброгнев вдруг перестал рваться, всхлипнул и обернулся к старой княгине: — Матушка… одни мы…
Княгиня поспешно обняла его; долговязому Доброгневу пришлось согнуться почти вдвое, чтобы припасть к ее груди, но мать есть мать, и, ощутив себя наконец в ее объятиях, он разом забыл, что он мужчина и последний деревлянский князь, и разрыдался.
И тогда до всех вокруг дошло привезенное им известие. Теперь те, кто не увидел рядом с ним своих мужей, отцов и братьев, поняли, что могут не увидеть их больше никогда; что князья убиты, что войско полян и руси вот-вот будет здесь… Мер-Дуб зашатался над Деревлянью и грозил рухнуть. Со всех сторон разом поднялись вопли и плач.
Ведица обвела толпу безумным взглядом, коротко вскрикнула, открыла рот, намереваясь издать вопль, который сотрясет даже палаты богов, — но беззвучно закрыла его и повалилась наземь рядом с Дивляной. Второй раз за такой короткий промежуток времени она получила весть о смерти близкого человека — сперва брата, а теперь и мужа.
И только одна женщина в святилище сохраняла спокойствие. Незвана, прислонившись к резному столбу ворот, оглядывала кричащую толпу, будто Марена, озирающая поле битвы — свой пиршественный стол.
Дивляна не помнила, как вернулась со Святой горы на княжий двор. Очнулась она в той же бане, где рожала, — и снова при ней были Елинь Святославна, Снегуля, и, к счастью, здесь же оказались дети. Она и опомнилась от плача Некшини, которого пора было кормить. Да и Славуня с ревом тянула ее за рубаху, не понимая, что с матерью и почему все эти люди бегают, кричат, плачут… Старая воеводша унимала девочку, а Снегуля прилипла к крошечному окошку бани, пытаясь разобрать, что происходит снаружи.
— Что такое? — Дивляна дрожащей рукой засунула под повой выбившиеся пряди. Рядом стоял ковшик с водой, и она жадно отпила.
— Плохи наши дела, голубка. — Елинь Святославна покачала головой. — Попали мы с тобой, как куры в щип [17] . — Не на нас перевесы ставили, а головы как бы нам не свернули. Едва отбила я тебя у синца этого, у князя молодого. Едва не придушил, проклятый. Будто мы виноваты! Будто ты своей волей сюда прибыла!
— Я и в Киев-то не своей волей прибыла, — устало произнесла Дивляна, хотя за все четыре года ни разу не поминала об этом. — Будто знала — не будет мне счастья за Аскольдом.
17
Щип — приспособление для ловли дикой птицы, для домашней не предназначенное. Перевес — большая сеть, которая натягивалась между деревьями для ловли перелетной птицы.