Чарусские лесорубы

Савин Виктор Афанасьевич

Поднялись на гору. Над вершинами деревьев, в густых сумерках, внизу, точно озеро, плескались яркие электрические огни.

Первым молчание нарушил Березин:

— Борис Лаврович, а вам зачем был нужен Синько?

— Хотел поговорить с парнем, — задумчиво ответил Зырянов. — Ему ведь тоже с нами идти, у него вся жизнь впереди. Нельзя скидывать со счета ни Синько, ни Богданова, ни Голдырева… Ты представляешь себе, Фетис Федорович, такую картину: вот мы вступили в коммунизм, живем при полном изобилии продуктов питания и предметов потребления. Каждый трудится

по способности, получает по потребности. И вдруг среди нас Синько, у него никаких идеалов, работать он не хочет. Ему бы только есть, пить, жить в свое удовольствие. Что с ним делать? В тюрьму посадить? Так тюрем не будет! Расстрелять паразита? Но такую меру наказания даже трудно предположить. Что ж тогда делать? И выходит, прежде чем прийти к обществу новых людей, мы должны очистить свои ряды от несознательных, от тунеядцев, от индивидуалистов. И должны это делать сейчас же, не откладывая на завтра, на послезавтра.

— Да, да, Борис Лаврович! Я с вами согласен. А Синько не совсем еще испорченный… Из него человека сделать можно.

— И хорошего человека, Фетис Федорович! В нем есть талант, — поддержал Зырянов.

— Я знаю, Борис Лаврович. Он неплохо рисует, фигурки из глины лепит. Если бы ему поучиться где-нибудь этому делу — вышел бы толк… Лозунги-то в красном уголке он писал, несколько портретов сделал.

— Бесплатно работает?

— Нет, до этого он еще не дорос. На днях краски ему масляные достал, попрошу написать мне копию с картины Шишкина «Утро в сосновом лесу». Позову писать картину к себе домой — и попутно поговорим.

— Смотри, кабы не стащил чего.

— Не стащит. Как-то ездил он в райвоенкомат на комиссию. Я его попросил: зайди, мол, в райком союза леса и сплава и привези оттуда баян. Доверенность ему дал на получение баяна. Привез. В райкоме ему дали еще красной материи десять метров, и ее привез, все сдал в полном порядочке.

Они спустились с горы, вышли из темного леса. В ярко освещенной Новинке большие сосновые дома стояли, точно отлитые из золота.

25

Вечером Алексей Спиридонов и Яков Мохов зашли в общежитие к бригаде Богданова. Самого Харитона не было. Парни сидели вокруг стола и «резались» в домино. В центре играющих находился Шишигин. Сжимая в ладони глазастые костяшки, он зорко следил за игрой. И когда подходила очередь ставить костяшку, он вскидывал бороденку вверх, подносил к самому переносью ладонь, долго раздумывал, затем брал нужную пешку и со стуком клал ее на стол возле себя, а потом двигал на кон, как настоящий заядлый игрок. Когда-то блестящая, покрытая лаком столешница теперь была пестрой, ободранной, выбитой до ям.

Игроки и болельщики так были увлечены, что даже не заметили подошедших к столу Мохова и Спиридонова. На их приветствие никто из игроков не ответил. Пришлось дожидаться, пока закончится партия.

Заместитель бригадира Шишигин выслушал комсомольцев, встал, приняв важную позу.

— Воскресник, говорите? Волоки расчищать? Хорошее дело! Верно, что

не волоки, а гроб-могила. Только об этом надо разговаривать с Богдановым. Он тут хозяин. А мы…

И Шишигин втянул голову в плечи, сжался; глазенки стали маленькие, узенькие.

— А где Богданов?

Шишигин поглядел на тумбочку возле кровати Харитона.

— Гармошки нет. В лес пошел, выходит. Богу молится.

— Какому богу?

— Свой у него какой-то. В сердце. А какой? Разве он скажет? Как чуть затоскует — уходит в соснячок. Вроде в свою молельню. Хорошо там, в соснячке-то. Внизу — поселок, дома. Вверху — небо А кругом тишина, тайга. Там и разговаривает со своим богом.

Искать Богданова пошел один Спиридонов. Разговаривать с Харитоном по душам можно лишь с глазу на глаз. Да и то не всегда. Чуть не так подступишься к нему — на замок запрется.

Найти Харитона было не трудно. Сразу от больших домов в гору ведет выбитая в траве тропка. И ведет она в соснячок, выбежавший из соснового бора на взлобок горы.

Еще издали услышал Спиридонов в лесу богдановскую гармонь. Дышала она осенней грустью, тоской. Падали на землю пожухлые листья одиноких березок, осинок. Высоко в небе слышался клекот улетающих в теплые края журавлей. В шапке-ушанке, в ватнике сидел Богданов на обомшелой валежине, склонив голову к мехам гармошки, словно прислушивался к ее песне, а глядел куда-то вдаль и был будто в местах нездешних.

Легонько, чтобы не вспугнуть песни, подошел тракторист к Харитону. Сел без слова тут же на валежину и притих, ровно его тут совсем и нету. А когда Богданов перестал играть и посмотрел на парня, тот тихо, в раздумье, сказал:

— У нас сейчас в деревне хлеб уже убрали. Выкапывают картошку. Потом начнут капусту срубать, солить в кадках, сдабривая укропом и тмином. Эх, хорошо поют колхозницы на капустниках! А за гумном озеро, ракитник на песчаном берегу. На озере-то теперь утки перелетные кормятся огромными стаями.

Глаза у Харитона расширились, впились в Спиридонова.

— А ты разве нашенский, костромской? Откуда ты про наши места знаешь?

— Я не про ваши места. Свою деревню вспомнил. Услышал твою игру и почему-то вспомнил. Хорошая у тебя тальянка, певучая. Поет и выговаривает, что на душе у человека.

Богданов, будто просветленный, с благодарностью посмотрел на тракториста.

— А ты чего сюда пришел? — спросил он.

— Мы с Моховым в общежитии были. Там сказали, что ты здесь. Вот я и пошел к тебе.

— Зачем я понадобился?

— Дело одно есть. У нас в гараже прошло собрание. Решили своими силами привести в порядок лесовозные дороги, волоки. Сам знаешь, какие они. Ведь ты меня чуть не убил, когда у моего «Котика» подшипник рассыпался. Сорвал я работу твоей бригады. Мне и самому горько. А все дело в волоках. Сошлись мы в гараже, вот такие, как я: у одного подшипник развалился, у другого гусеница слетела, у третьего шину сучком проткнуло — и договорились устроить воскресник, убрать с дороги пеньки, валежник, сучья. Только силенки у нас маловато. Поможешь нам?