Чародей как еретик
Шрифт:
— Вот так они проводят большую часть времени — в добродетельной, тяжкой работе.
— А почему они называют ее добродетельной? — спросил Грегори.
— Они думают, что работа помогает отгонять грешные помыслы прочь. А на мой взгляд, так она их просто выматывает.
— Что же, и усталость может удержать плоть от искушения, — кивнул Грегори.
Род уставился на мальчика, изумленный (в который раз) тем, что парень понимает уже очень многое. Он прав, наверное — после того, как десять часов кряду тащишь за собой плуг, на прегрешения
Старший из пахарей поднял голову, заметил их и поднял руку. Его товарищи остановились, старший высвободился из упряжи и запрыгал через борозды им навстречу. Подойдя поближе, он окликнул:
— Приветствую вас… Ба, да это лорд Чародей! И его младшенький.
— Рад встрече, — Род был удивлен, узнав в монахе отца Боквилву.
— И добро пожаловать, — священник подошел к ним, отряхивая руки. — Что привело вас к нам, лорд Чародей? Наши братья снова причиняют вам хлопоты?
— Нет… впрочем, да, но ничего неожиданного. К нашему визиту это не имеет никакого отношения, — тут он хлопнул Грегори по плечу. — Вот причина.
— Ваш мальчик? — на мгновение на лице священника отразилось удивление, затем он улыбнулся и жестом пригласил их к дому. — Да, здесь парой слов не обойдешься. Пойдемте, сядем, поговорим.
Род пошел вслед за ним, сжав плечо Грегори, чтобы придать уверенности. Не себе, а Грегори, конечно.
— Брат Клайд! — позвал отец Боквилва, когда они подошли поближе к дому.
Здоровенный монах удивленно поднял голову, затем отложил кельму и направился к ним.
— Это брат Клайд, — представил подошедшего отец Боквилва Грегори. — Как видишь, он трудится в поте лица своего, как и все мы. И если его работа кажется легче моей, то знай, что вчера он трудился на моем месте.
Большой монах улыбнулся и протянул Грегори руку. Ладошка мальчика утонула в здоровенной лапище, и Грегори, раскрыв рот, уставился на здоровяка.
— А этот джентльмен — Род Гэллоуглас, Лорд Верховный Чародей, — обратился отец Боквилва к брату Клайду. — Я должен немного поговорить с этими добрыми людьми, поэтому не займешь ли ты пока мое место, рядом с братом Нидером и отцом Мерси?
— Конечно, с радостью, — вздохнул брат Клайд. — Не моя ли это работа?
Он кивнул им и зашагал к плугу.
— Такова жизнь монахов, — продолжал отец Боквилва, пока они входили в дом. — Молитвы утром и вечером, и тяжкий труд днем, а потом еще вставай на полуночную молитву. Но ты ведь, кажется, уже видел все это, когда вы подглядывали за нами.
Грегори удивленно вскинул голову.
— А откуда вы знали, что мы подглядываем?
— Ну, вы ведь бросились помогать нам в бою, — лукаво усмехнулся отец Боквилва, усаживаясь за длинный стол из наскоро отесанных досок. — Смотри, не занозись… и откуда бы вы об этом узнали, если бы не подглядывали, а? Но какова наша обитель изнутри, вот этого ты еще не видел. Смотри же, вот как живут монахи.
— Как все просто и чисто… — огляделся Грегори.
Удивительно
— Да, чисто, трудами братии. Мы сами белили стены, сами сколачивали столы и лавки — и вырезали деревянные чашки.
Отец Боквилва налил в кружку воды из кувшина и поставил ее перед Грегори.
Осенью у нас будет эль, а весной — вино, но пока — только вода. Но даже когда будет и эль, и вино, все равно большей частью мы пьем простую воду. А едим в основном хлеб, овощи и зелень, фрукты; мясо только по праздникам.
— Вот это да! — вытаращил глазенки Грегори.
— Вот так-то, и знай, что нужно быть воистину призванным, чтобы служить Господу, — отец Боквилва жадно приник к кружке, потом глянул на Рода. — Итак, Лорд Чародей! Чем могу помочь вам?
— Вы уже помогли, — усмехнулся Род. — Мой парень решил, что когда вырастет, станет монахом.
Отец Боквилва даже не шелохнулся, и это было единственным признаком удивления, может быть, потому, подумал Род, что он уже догадался. Потом священник плеснул себе еще немного воды.
— Ну что ж, уже бывало, что призвание служить Богу проявлялось еще в раннем отрочестве. Хотя чаще бывает так, что стремление к смиренной монашеской жизни — лишь одно из мимолетных влечений, посещающих юношу прежде, чем он ощутит могучий зов истинного призвания. Да, малыш, наша жизнь нелегка, как видишь, и многие послушники возвращаются к своим семьям, даже не успев принять постриг. Из тех же, кто остается, многие уходят, так и не став дьяконами, а порой даже дьякон возвращается к мирской жизни, так и не приняв монашеских обетов.
— Так значит, монах может вернуться в мир и даже жениться?
— Конечно, и растить детей, и многие из тех, кого мы зовем братьями, могут покинуть орден, когда захотят. Ты можешь быть мужем и отцом, и исполнять обязанности дьякона: в первую голову ты исполняешь свой семейный долг, и лишь потом — долг перед Церковью. Более того, многие братья остаются в рядах ордена до конца жизни, и так и не принимают обетов священнослужителя, потому только, что не чувствуют себя достойными служить мессу и совершать причастие. И тем не менее, кое-кто из их числа в святости своей творил чудеса, и у нас есть все основания думать, что сейчас они вкушают райские наслаждения.
— А как быть юношам, таким, как я, которые уверены в своем призвании служить Господу? — помедлив, спросил Грегори.
— Тебе придется подрасти, в наш орден принимают с восемнадцати. А до тех пор ты должен прилагать все силы, чтобы вести праведную жизнь и помогать ближним своим.
— Молитвы, пост и усердный труд, — кивнул Грегори.
— Ты не должен поститься, пока тебе не исполнится четырнадцать, да и то лишь раз в месяц, и только с рассвета до заката, — сейчас отец Боквилва уже не улыбался. — И это твое первое испытание — послушание. Если ты не можешь повиноваться старшим твоим, в тебе нет монашеской закваски.