Чарлстон
Шрифт:
– Лукас, – прошептала она, – для этого люди и женятся?
– А что, тебе мало? – Голос его прозвучал сердито. Элизабет хотелось видеть его лицо. Она вспомнила, что говорила ей Люси.
– Это было чудесно, любовь моя, – прошептала она. Она ждала, что Лукас ей что-нибудь ответит, но в темной комнате стояла тишина. Немного погодя Элизабет уткнулась в подушку, повторила свои молитвы и приготовилась спать. «Не понимаю, отчего люди так хлопочут вокруг этого, – недоумевала она. – Что ж, по крайней мере, это не больно».
Симмонс Тень аккуратно
Он с трудом поднялся и подошел к окну, чтобы обозреть свою империю. Шестнадцать месяцев назад он покинул Чарлстон. За это время фабрика выросла вдвое, а Симмонсвиль – втрое. Добавился ткацкий цех. Симмонс подумывал, что неплохо было бы также отбеливать и красить ткани. Теперь в этом не было смысла. С надеждой, что из Чарлстона придет письмо или телеграмма, было покончено.
– Налей мне виски, – приказал он девушке, которая наблюдала за ним, сидя на скамеечке возле его стула. Это была пятая работница, с которой он пытался жить после того, как ему надоела Аметист. Все они были похожи друг на друга: молодые, готовые услужить, молящиеся на него в благодарность, что он избавил их от грохота фабрики, где они задыхались от хлопковой пыли, которая, вися в воздухе, набивалась в нос и оседала на коже. Фабричных рабочих прозвали за это пыльноголовыми.
– Налей мне виски, малышка пыльноголовая, – сказал Симмонс. Он не помнил, как звали девушку.
На следующий день он поехал на ближайшую железнодорожную станцию. Отправив посылку, Симмонс сел в поезд, идущий на север. Единственным его багажом был кожаный саквояж, набитый деньгами.
– Снова подарок? – Элизабет обняла Пинкни.
– На этот раз не от меня, – ответил брат.
– Да, вижу. Вот карточка. Пинни, это от Симмонса. Вообрази, он так занят и все-таки вспомнил. Жаль, что его не было на свадьбе. Сколько оберточной бумаги! Лукас, помоги мне. В конце концов, это нам обоим… Боже! Что это?
Элизабет показала всем подарок. Мэри взвизгнула. Пинкни непроизвольно расхохотался. Элизабет с недоумением смотрела на них.
– Это мое свадебное ожерелье, – пояснила Мэри. – Видели вы что-либо более броское? Вот уж не думала, что Тень обладает таким чувством юмора. И такими большими деньгами. Представляю, сколько он заплатил, чтобы выкупить его.
– Суетные мысли, дорогая, – проворчал ее муж. Элизабет глядела на огромные алмазы, искрящиеся у нее в руках.
– Они настоящие? Трудно поверить. Как мне отблагодарить его?
– Напиши: «Спасибо за милую люстру», – съязвил Лукас.
– Ах, ты ужасен! Я что-нибудь придумаю. Пинни, ты думаешь, это действительно ради забавы?
– Нет, Лиззи. Прости, Элизабет. Тень не счел бы это шуткой. Напиши ему несколько теплых слов и поблагодари за красивый подарок.
– Хорошо, я напишу. Что-нибудь в этом роде. Хотя он, пожалуй, чересчур красивый.
Элизабет не задумывалась
Первые месяцы после свадьбы Элизабет легко и радостно входила в роль чарлстонской юной хозяйки. Управлять кукольным домиком не составляло для нее труда. Ведь в течение нескольких лет на ней был дом Трэддов. В кукольном домике все блистало чистотой; он благоухал лимонным маслом, воском, которым натирались полы, и ароматом свежих цветов – она покупала их каждый день у негритянки на улице. Ее молодая служанка, Делия, умела великолепно гладить и обещала стать хорошей кухаркой. Лукас заявлял, что все друзья ему завидуют.
А друзей у него было множество. Почти каждый уик-энд его приглашали куда-нибудь на плантацию, и вскоре его умение стрелять из дробовика и винтовки вошло в легенды. Элизабет очень хотелось, чтобы он бывал дома утром в воскресенье; она гордилась, идя в церковь под руку с мужем. Ее сопровождал туда Пинкни, и она с удовольствием угощала брата обедом в кукольном домике. Она знала, что Пинкни скучает по ней, и потому ему приятно бывать у сестры в гостях. А Лукас любит охотиться. Он всегда приносит домой оленину, уток, куропаток или индеек – смотря по времени года.
Прочие дни недели Элизабет проводила в привычных хлопотах, которые чрезвычайно нравились ей. Первым на улице появлялся продавец креветок. Он был столь же точен, как часы на колокольне Святого Михаила. Ровно в семь слышался скрип железных колес его повозки и зычный выкрик: «Свежие креветки!» Если Элизабет не была занята на кухне, она подходила к окну, чтобы понаблюдать за соседскими котами. Коты были не менее пунктуальны. За несколько минут до появления продавца они занимали свои места на крылечках, садовых стенах и обочинах тротуаров. Они не толкались, зная, что каждому бросят из повозки одну большую океанскую креветку. Элизабет любила смотреть, как они вытягивают лапы, ловя угощенье. Ей бы хотелось иметь в доме котенка, но Лукас был против. Ему не хотелось иметь любимцев вместо детей. Он мечтал о сыне.
Вслед за продавцом креветок на улице появлялись зеленщик и торговец рыбой. За ними – пасечник, чтобы хозяйки могли купить свежий мед к лепешкам на завтрак. Конечно, закупки делала Делия, а иначе что бы она была за служанка. Делия выходила с большой миской для креветок, рыбы или устриц и с корзиной для овощей и меда. Из соседних домов тоже выходили служанки, чтобы запастись продовольствием. Делия присоединялась к взрывам смеха или, ликуя, выслушивала важные сплетни.
В половине восьмого она накрывала стол к завтраку. В восемь часов Лукас уходил на службу. В дверях он всегда целовал Элизабет в щеку, и она нарочно негодовала против выставления чувств напоказ, а Лукас неизменно отвечал, что пусть весь мир завидует тому, какая у него красивая жена. С утра она чувствовала себя счастливой, и это ощущение не ослабевало.