Чарлстон
Шрифт:
Она стала медленно спускаться вниз, навстречу неприглядному зрелищу смерти. «Я не смогу смотреть», – шептал кто-то внутри нее. Но она смогла, Лукас, казалось, спал, только глаза были открыты. «Не гляди на меня, Лукас. Мне пришлось это сделать. Не смотри на меня так». Она повернула его голову, чтобы не видеть глаз.
Дверь в столовую была открыта. Увидев это, Элизабет поняла, что нужно делать. Она понюхала воздух. Да, Лукас надышал парами виски. Взяв полупустой графин и стакан, Элизабет вернулась в холл. Стакан она вложила в распростертую руку мужа, которая еще не успела остыть. Когда она прикоснулась к руке, сердце ее заколотилось
Кое-как поднявшись на площадку второго этажа, ведшую в их спальню, Элизабет поставила графин сбоку на ближайшую к площадке ступеньку. От запаха виски и звона в ухе кружилась голова. «Осталось совсем немного, – подбадривала она себя. – Ты легко это сделаешь».
Элизабет добралась до спальни и смыла свежую кровь. Действовать предстояло обеими руками. Захватив ножницы, она вернулась на лестницу и, пользуясь ими, отогнула угол ковра на площадке. «Потом прибью его прочней, – решила она, – а то и в самом деле кто-нибудь споткнется и упадет». Она снова почувствовала приступ кашля.
– Прекрати, – прошептала Элизабет вслух.
Звук собственного голоса вернул ее к действительности. Она вышла в комнату и закрыла дверь. Делия придет прежде, чем кто-либо проснется. Она разбудит Элизабет и Хэтти и проследит, чтобы Кэтрин ничего не видела.
«Готово!» – подумала она. Три шага до постели показались ей невероятно трудными. Она вдруг вновь почувствовала нестерпимую боль в животе и голове, которая временно была приглушена сильным возбуждением.
«Я не собиралась этого делать», – подумала Элизабет. Ее охватила страшная усталость. «Ты должна была это сделать», – ответила она себе. Погрузившись в мягкую перину, она утонула в забытьи. Прежде чем опуститься в темноту, к ней на мгновение вернулось сознание.
– Отец наш небесный, – сказала она, – прости меня.
На похоронах все отметили чрезвычайную стойкость Элизабет. Она была подобна статуе. Кэтрин извивалась у нее на руках, пока Пинкни не спустил ее на землю и не взял за руку. Прижавшись к его ноге, девочка тихо всхлипывала.
– Смотри, как она горюет об отце, – сказала Китти де Уинтер своему мужу. – Лукас был прекрасным отцом. Как он обожал свою дочь!
Через несколько месяцев друзья, узнав, что Элизабет беременна, говорили:
– Какая трагедия, что ребенок не сможет увидеть своего дорогого отца.
КНИГА СЕДЬМАЯ
1882–1886
46
– Кузен Джошуа, мне нужна ваша помощь. – Пинкни поставил на письменный стол железную шкатулку. – Мне хочется, чтобы и Люси на это взглянула. Ее совет не помешает.
– Хорошо, сынок. Мы сделаем все, что сможем. Я позову Люси, посиди здесь.
Пинкни упал на стул:
– Неплохо бы выпить, кузен Джошуа. Эта шкатулка полна сюрпризов.
Предсказание Пинкни оказалось верным. К полудню даже Люси наполнила свой бокал мадерой.
Шкатулка принадлежала Лукасу Куперу, в ней он хранил документы и корреспонденцию частного свойства, которую опасался держать в сейфе конторы. Перед ними открылась незавидная картина долгов и бесчестия. Просроченные счета от портного, сапожника, мясника, бакалейщика, из винной лавки, платной конюшни Чарлстонского клуба и от доктора де Уинтера. Едва ли не в течение года Лукас никому не платил.
Зато
– Я побывал там, – сказал Пинкни. – Там живет молодая особа, окруженная роскошью. Включая вот это. – Пинкни указал на счета от ювелира и из магазина дамского платья. – Лукас забрал ее с Чалмерс-стрит.
Закладные на дом, где он жил с Элизабет, также были просрочены, срок оплаты уже почти истек.
– А вот самое худшее. – Он извлек помятую картонную карточку. – Закладная квитанция на бриллиантовое ожерелье Элизабет. Лукас купил дом на деньги, которые выручил за него. Он заложил его, когда понадобилось содержать еще один дом. Это свадебный подарок моей матери. Не могу представить его в руках жадного торговца! Ожерелье преподнес ей отец.
«А Тень подарил его Элизабет», – подумала Люси. Но ничего не сказала. О Симмонсе Пинкни отказывался говорить наотрез, даже с ней.
Дело не в деньгах, сказал Пинкни. Он найдет способ оплатить долги Лукаса, неважно, сколько лет на это уйдет. Но он беспокоится об Элизабет.
– Я не могу избавиться от мысли, что он оставил ее без единого цента. Лукас занимал деньги у родителей, и теперь они требуют вернуть долг. Они не верят, что он погряз в долгах. По крайней мере, мне не верят. Элизабет они угрожают судом. Они обвиняют ее в случившемся несчастье, говорят, что это из-за нее Лукас так много пил. Не знаю, что и делать. На сестру столько всего свалилось. Она стала похожа на призрак. Она переселилась ко мне сразу же, как только нашли мертвого Лукаса. Взяла Кэтрин за руку и пришла на другой конец улицы. Сидит в своей комнате с закрытыми ставнями и качается в кресле-качалке, которое забрала с веранды. Это напоминает мне то время, когда я только вернулся с войны. Она опять ушла в себя.
Люси резко поставила бокал, едва не разбив его.
– Это нехорошо, – сказала она. – И для нее, для Кэтрин, для младенца, который должен родиться. «А тебе, милый, – подумала она, – еще тяжелей, чем Элизабет». Я поговорю с ней. Скажи ей, что завтра я приду.
– Ты ангел, Люси, – сказал Пинкни. – Ты ей ближе всех нас. Но что ты собираешься ей сказать?
– Положись на меня. Это дело женское. А вы, мужчины, занимайтесь делами.
– Она хочет, чтобы ты продал дом и все, что в нем есть, – сказала Люси, вернувшись на следующий день от Элизабет. – Она приглашала меня остаться на обед. Думаю, все будет в порядке.
Заметив умоляющие глаза Пинкни, Люси пересказала ему долгий разговор с Элизабет. Сначала ей казалось, что Элизабет не слышит ее слов. Она была будто статуя.
– Я предположила, что все ее мысли сосредоточены на муже-герое. Но мне не хотелось говорить попусту. Меня это вывело из себя, признаюсь. В конце концов, она не первая молодая женщина, потерявшая мужа. Предаваться горю – излишняя роскошь, когда есть о ком заботиться. Я заговорила с ней резче. «Твой муж содержал женщину, – сказала я, – красивую мулатку. Он тратил на нее все деньги, и твои тоже». Ох, скажу я тебе, вдруг она как обернется! Будто я ее ударила. Я даже пожалела, что зашла слишком далеко. Затем она стала расспрашивать о женщине, ожила, как весенний поток. Мне показалось, ей стало гораздо лучше. Полагаю, ревность значительно уменьшила горе. Она едва не улыбалась, когда мы говорили об ожерелье. Воспользовавшись случаем, я рассказала его историю. Она рассмеялась. Теперь у нее хорошее настроение. В самом деле, я не преувеличиваю.