Чапаев-Чапаев
Шрифт:
Стоящая посередине гостиной Раиса, будто задумалась глубоко, рассматривая любимого артиста. Глаза ее подернулись туманом, она замерла, но в следующий миг решительно шагнула к нему и сразу же впилась в Вороньи губы, одновременно крепко стиснув узковатые плечи мужчины в своих длинных и цепких пальцах.
Ворон этого никак не ожидал, рассчитывая в качестве прелюдии на чашечку кофе и умственную беседу. Артист с недоумением и ужасом чувствовал неотвратимо рвущийся сквозь его сжатые зубы горячий и твердый, как кинжал язык, заполнивший сразу полость рта, глотку и неистово лезущий
Со стороны глядя, могло показаться, что женщина хочет выпить из него всю кровь или мозг, для чего и уминает податливого мужчину к себе за пазуху. Наверное, это имело бы успех, судя по судорожным взмахам локтей и вытаращенным в предсмертном удушье белым глазам Ворона, да Рая, спохватившись, передумала губить его насмерть и отстранилась на миг.
Но как только возлюбленный набрал в грудь воздуху, так немедленно дыхание было вновь ему перекрыто, да так, что он почувствовал себя голубым воздушным шаром, плавно перелетающим из гостиной в спальню, под тюлевый балдахин, красотою утолявший жажду прекрасного у хозяйки, одновременно предохранявший ее от залетных пригородных комаров.
Там-то и развернулась баталия, в которой Ворон, то состязался в ураганной скачке степью, с монгольским теменным, то его, оглушительно хохоча, пытали на дыбе мастера заплечных дел в красных колпаках. И не было конца землетрясению, пожару и наводнению совокупно. И еще ему казалось, что наползает на него египетский сфинкс.
— Кислородное голодание, — предположил Ворон, из последних сил стараясь не потерять сознание. С этого момента он стал называть Раису на ты.
33
В иные времена жизнь протекает довольно плавно, в обстановке комфорта и сытости. Некоторым же гражданам достается время, в котором шалашей и сухарей не всем хватает, а жизнь висит на волоске каждый миг. Зато им не знакома скука, и смысл их существования загадкой не кажется. Одна победа нужна им. Победа в их борьбе любой ценой. Время тогда проносится как стрела, унося с собой и невозвратную юность и первую любовь. Воспоминания же об этом времени самим участникам кажутся вычитанными откуда-то из приключенческих книг.
…
Под лазарет в дивизии Чапаева отведена была самая чистая и светлая изба. В горнице уместился десяток коек и даже две тумбочки завелись, застеленные вышитыми узором из васильков салфетками. Заправская вышла больничная палата.
На одной из коек неподвижно лежал забинтованный с головы до ног боец. Из-под бинтов доносилась унылая песня, грустная, без слов. Дыхание шевелило марлю.
Хлопнула дверь, и в помещение влетел фельдшер, в сопровождение сестры милосердия. Фельдшер подскочил к забинтованному и, трижды перекрестясь, принялся аккуратно снимать повязки.
Стекла окон между горшками с геранью украсились прижатыми с улицы расплющенными носами.
— Выживет ли товарищ, рассеченный лично Чапаем? — интересовались они, — и верно ли говорят, что у фельдшера шашни с милосердною сестрой Олей?
Вскоре удивленным
— Еще лучше стало, чем было! — констатировал фельдшер, ощупывая на всякий случай шрам, — китайский бальзам помог. Чудо — вещь! Пускай теперь так подрыхнет. Сон — лучшее лекарство! Как проснется, — повернулся он к сестре, передавая ей ком бинтов и одновременно беря за талию, — дадите водки, сколько спросит.
На этом оба, обнявшись, удалились, удовлетворенно улыбаясь и не стесняясь многочисленных завистливых глаз.
Между тем боец, полежав еще пяток минут, открыл глаза, поморгал ими и медленно осмотрелся. Соседей не оказалось. Боец привстал, а затем и сел на койке, свесив голые ноги. Заметив прислоненное к тумбочке свое оружие, он взял в руки шашку и задумчиво вынул ее из ножен. Долго и пристально вглядывался он в потертое, синеватое лезвие, затем медленно вложил его обратно, сантиметр за сантиметром, исследуя сталь.
Отложив орудие убийства в сторону, боец нетвердо стал на ноги и подошел к сложенной на табурете одежде, взял в руки гимнастерку и долго рассматривал грубый шов, соединивший ее половины. От одной из пуговиц, чудом остался повисший на нитке костяной кусочек, и раненый долго шевелил его, будто не мог решить какой-то мучавшей его задачи.
Облачившись в свой костюм, боец повернул голову и прочел прикрученную проводом к кроватной спинке фанерку с надписью: «боец Б. Васильев». Он медленно вернулся к тумбочке, нашел там огрызок химического карандаша и, старательно послюнив его, переправил надпись на: «Братья Васильевы».
Затем он забрался с ногами на койку, согнулся к своим коленям, на которых появился, невесть откуда взявшийся, блокнот. Некоторое, довольно долгое время, он сохранял полную неподвижность и даже тихий протяжный стон издавал напоминавший пение, но затем стал выводить на странице кривыми каракулями строчки, которые в процессе письма делались все ровней и строже:
«Широкий простор открывался взору устремленному вдаль. Небо и земля сходились на линии горизонта, как листы зелено-голубой книги. В самом центре заклубился серый дымок, раздваивающийся и расползающийся на две стороны, руководимыми двумя крохотными, с блоху, всадниками. И вот уже весь горизонт заполнен мчащейся на своих круглобоких коньках, орущей ордой.
Пускай бы скакали эти конники мимо, по своим кавалерийским делам, но горят в их цепких руках булатные клинки, и каждый ждет своей жертвы. Сейчас они увязнут тут, среди нас или откатятся прочь, меньшим числом, оставив нас считать невосполнимые потери, потому что наши все до одного — на вес золота, и каждый павший — неповторим. Мы поднимаем стволы со свинцом, насаживаем на мушки самых азартных, самых заметных конников, чтоб избавиться навеки от их злых глаз и сердец. Нам их не надо. Даже красивая их одежда нас не соблазняет, ей суждено сгнить под дождями и солнцем степи. Мы заряжаем пушки шрапнелью и бьем из всего оружия по этим близящимся, принявшим свое последнее решение людям, напрасно рассчитывающим на нашу слабость.