"Цесариус" обреченный...
Шрифт:
Через пол часа почти вся команда покинула Цесариус. Плоты спустили с правого борта, — всего четырнадцать. Один в один: картограф сам делал чертеж, громоздкие, с навесами от солнца, широкими неуклюжими веслами, небольшими мачтами, плотными, наспех сшитыми парусами; связанные веревками в ряд, гигантским ленчатым червем они колыхались на волнах. С десяток запыхавшихся грузчиков еще сновали туда сюда, спускали уцелевшие тома корабельного архива, бледные младшие лаборанты, щурясь от непривычного света,
— Что это? — недовольно спросил Константин.
— Это?! — Удивленное лицо лаборанта выразило всю трагичность переживаемого оскорбления. — Это душа Цесариуса, месье!!
— Это уже восьмая душа, как я заметил, — раздражаясь, произнес Рум. — Бросьте эту дрянь. Вы воду взяли?
Картограф не стал дожидаться ответа, дрожащая фигура лаборанта вопила о глубоком эмоциональном потрясении; Константин подошел к борту, крикнул:
— Где вода? — Шумно, его услышали не сразу. Пришлось повторить несколько раз: — Где вода?!!
— Пятый и восьмой плот! — донеслось снизу. — В восьмом, месье!
— Распределить воду и сухари равномерно! Идет буря, нас раскидает! Всю одежду и матрацы раздайте сразу!
— Капитан, — услышал он за спиной, обернулся.
"Вот она троица, что ж делать то с вами?"
Макс и Лемм, третий — Чирик поднимался на палубу по лестнице, за спиной мелькал полный, и заметно — не тяжелый, мешок. Константин посмотрел строго, но скоро взгляд смягчился.
— Ладно прощены, — сказал не громко. — И-то лишь потому, что посмертно.
Все трое подошли к картографу, какое-то время молча переглядывались.
— Что друзья, обещал я вам, что будет весело, как видите слово держу.
— Ну, это ведь только начало, — обрадованный милостью капитана, произнес Лем.
— Еще бы, веселье впереди. Берегите воду. Леска, крючки — все взяли? Полтора месяца болтать будет, смотрите ребята…
— Капитан, думаете есть шанс спастись? — глядя на солнце и радостно щурясь, спросил Макс.
Константин похлопал его по плечу.
— Мы недолжны были плыть на этом корабле, и он не мог так быстро сгореть, и Мушито нас предал, как-то уж совсем это на него не похоже… В этой ситуации, чем хуже, тем лучше! Скажу больше: учитывая парадоксальность упомянутых событий, наш триумф, друзья мои, неизбежен. — Он хохотнул, и стал хлопать себя по карманам в поисках трубки.
Матросы улыбаясь покачали головами.
— Возьмите капитан. — Лем протянул картографу несколько сигар.
— Откуда?
— У дежурных были запасы, на воду выменял.
Чирик снял с плеча мешок и протянул картографу: — Это Вам капитан. Все, что можем. И-то с трудом вырвали.
Константин взял мешок, поставил на пол и развязав узел вытащил небольшой соленый сухарь, откусил половину и похрустев несколько секунд спросил:
— А вам?
— Мы как-нибудь разберемся, — сказал
— У нас есть сыр и тушенка, — добавил Лем.
Константин закашлял.
"Тушенка у них, да вы ребята забыли когда она вам снилась, не то чтоб…"
— Понятно, — прозвучало недоверчиво. — Мне сухари, а себе тушенку? Иного и не ждал от вас. И давно втихаря подъедаетесь?
— Возьмите капитан, — сказал Лем хмуря брови. — Вы еле на ногах держитесь. Без сухарей вы и неделю не протянете.
— Оставьте, — сказал Константин. — Знаете, что я решил? Мы будем на одном плоту.
Матросы покачали головами:
— "Старшие" будут против, месье. Это не лучшая идея.
— Ну, это уже не ваши заботы. Я сейчас вниз за остальными, а вы передайте: на первом плоту сигнальные ракеты, пусть раздадут всем. Макс — тебе отдельное поручение. Вот ключ. У меня в сейфе возьмешь толстую черную папку, она может пригодиться. Ну, кажется все. Пусть расцепляют плоты, и отходят метров на триста.
Ждите нас, мы уже скоро.
Победил Ксантипп Леверьский. Старшему механику, грузному, коротконогому, большого труда стоило держаться на костлявой неугомонной спине везучего коллеги: лопатки волнами подкатывали к нежным, болезненным местам; механик терпеливо кряхтел, изображая то ужас, то восторг, и неизменно повторял:
— Давай-давай! Вези-вези! Давай…
— Вези-вези! — весело кричали, окружившие их, "старшие".
— Отлично! Отлично! — хлопая в ладоши подбадривал Эд Женьо.
— Ме-ее-ее… ме-ее!.. — голосил Ксантипп, бросая радостные взгляды на капитана. Блеять было не обязательно, но преданный, тонко чувствующий настроение уважаемого начальника, он понимал: капитану это очень, очень нравится.
Появление Константина осталось незамеченным. Все были на столько пьяны и увлечены происходившим, что злое, подернутое нервной дрожью лицо картографа, еще долго не портило присутствующим настроения. Он прошел к своему столику, но не сел на стул: внимание привлекла мигающая в темноте точка. Иногда она разгоралась так сильно, что освещала раму и угол картины, что отблескивала на стене свежими масляными красками. Картограф подошел, но не очень близко: уже в трех метрах от мерцающего огонька лицо и уши обжог горячий воздух. Нарисованная на картине чайка становилась выпуклой, брюшко и крылья покрывались пузырями.
Худой Ксантипп сбиваясь, глотая согласные и кашляя от дыма читал за спиной картографа стих капитана:
— … историю постиг.
Для своих родных друзей.
Открывает он музей.
Ты не музея — ты души смотритель.
Друг, товарищ, граф учитель.
По музею каблуками — топчемся.
Вечность трогаем руками — молимся…
Рядом капитан — друг навеки.
С новым ветром перемен, он пришел
И своих друзей нашел.
Что ж обнимемся друзья…
Ксантипп запнулся, расстроено посмотрел на Эда.