Цербер

Полунин Николай Германович

НЕ ТОЛЬКО ДЛЯ ТЕБЯ.

ТЫ СТАЛ СЛИШКОМ САМОСТОЯТЕЛЬНЫМ, Я НЕ МОГУ БОЛЬШЕ ПРИКАЗЫВАТЬ ТЕБЕ, КАК

РАНЬШЕ, НЕ МОГУ НАПРАВИТЬ. ТЕПЕРЬ ВСЕ ЗАВИСИТ ТОЛЬКО ОТ ТЕБЯ САМОГО, ОТ ТОГО,

ВЕРНО ЛИ ТЫ РАСПОРЯДИШЬСЯ ЗНАНИЕМ, КОТОРОЕ ТЕБЕ ДАНО.

ВЫДЕРЖИШЬ ЛИ ПОСЛЕДНЕЕ ИСПЫТАНИЕ

вспышка — цветы — дорога — зеленый газон — вспышка

Он спросил: «Что с вами?» — обыкновенным

человеческим голосом, и все они забегали, как растревоженные муравьи, и многие из них были с оружием, которое со страху наставили на него, но самый главный из них приказал не трогать его, и они вынуждены были подчиниться своему главному, но ведь он и так не боялся их, это они его боялись, хотя их и было много, гораздо больше, чем он думал. На это не стоило обращать внимания, и постепенно он успокоился. Тут подоспело время лететь. А их главный так и не заговорил с ним больше и не захотел быть рядом,

…Михаил устроил себе сиденье в проеме кабины между правым и левым креслами, чуть позади, сцепив привязные ремни от пилотских кресел. Оба пилота не поворачивались к нему. На них были черные шлемы, скрывающие лица.

— Теперь курс двести пятьдесят, доворот десять! — приказал он, одной рукой прижимая к горлу ремешок ларингофона, другой придерживая на коленях клавиатуру. По экранчику компьютера ползла карта. Снаружи ничем не отличающийся от своих собратьев-тружеников на заштатных линиях, «восьмой» имел бортовое оснащение, как какой-нибудь «С-72» улучшенной модификации.

— Идешь так двадцать минут! Скорость сто восемьдесят!

Он пролез обратно в бочкообразный фюзеляж с ребрами-шпангоутами. По скамьям вдоль бортов сидели четверо, двое дремали, один смотрел наружу, один, неслышно насвистывая, демонстративно ковырялся в затворе «Калашникова». Михаил споткнулся об него. Парень нехотя подобрал длинные ноги в огромных ботинках на рифленой подошве.

Время дружеских бесед кончилось, и от него не собирались это скрывать. Однако автомат был только у одного, это Михаил отметил.

Он наклонился к иллюминатору в дверце. «Алуэтт», мерно помаргивая красным и зеленым проблесками, шел, не отрываясь, на сотню метров вниз и вправо. Андрей Львович держал слово, находился в прямой видимости.

Длинный нос делал силуэт вертолета похожим на хищное злое насекомое, а вообще-то он очень напоминал «летающий банан» американских копов. Земля внизу была еще темной. Промелькнула чуть более светлая полоска шоссе в просеке. Они заходили большим кругом, давая Бате и остальным возможность приготовиться. Там должны были уже давно слышать шум.

Михаил внезапно появился между пилотами.

— Вниз!

Двадцать минут только начались, и первый удивленно вскинулся, но дал штурвал от себя, одновременно снижая обороты и тягу. Видимо, им были отданы четкие распоряжения подчиняться и не рассуждать. Темные кляксы леса в нижнем фонаре поплыли навстречу.

Второй пилот дернул его за рукав, указывая на три столба дыма, и Михаил показал — туда. Что-то очень они густы и разнесены для тех трех костров, о которых они с Павлом договаривались…

Строящиеся дачи открылись сразу. Расположенные чуть в низине, куда не доставали пока

первые лучи восходящего солнца, они были освещены с трех сторон. Горели три дома в разных местах поселка. Сверху было трудно понять, что там происходит, и он вновь показал — туда и ниже, ниже. Командир повел машину к среднему дыму.

Они упали возле нужного дома, где была подходящая поляна. От него, пригибаясь, бежали почему-то двое с носилками. Михаил успел только распахнуть дверцу и увидеть сквозь дым, как хищная тень второго вертолета закладывает разворот вокруг места посадки «восьмого». Потом его оттеснили направо от двери. Ногам мешал короб с лебедкой.

— Что с ним? Почему носилки?

— Черт его знает, — выдохнул Павел, тяжело дыша и отдуваясь, будто носилки с Зиновием Самуэлевичем были неподъемными. Для Паши-то Геракла! Гоша, втиснувшийся сзади, и то выглядел бодрее.

— Пошли мы сигнал ставить, час назад примерно. Мусора натащили три кучи, соляром полили, только зажигалку поднеси. Он спросил, зачем, я ответил. Тут вы. Зиновий вдруг посинел, свалился, я думал — сердце или что. И вдруг загорелось. Само по себе загорелось, и сразу в трех местах. Там не было никого, точно. Понимаешь? А носилки в доме нашлись. Может, для работы понадобились, может, еще нужны будут.

Говоря так, Павел не забывал изображать одышку и безмерную усталость в сочетании с растерянностью. У него получалось очень натурально. Он даже плюхнулся, вроде бы не оглядевшись, на ближайшее откидное сиденье.

Михаила отпустили, дверь захлопнули. Когда Батя произносил слово «работа», они на короткий миг встретились глазами, и Михаил чуть отрицательно качнул головой.

Один из четверых деловито поднял веко Зиновию Самуэлевичу, закатал рукав. Вонзил полевой инъектор. Большой и указательный пальцы сжали мягкое пластиковое тельце, жидкость перетекла в вену. При необходимости такой штукой можно просадить двойной десантный комбинезон. Сказал что-то, за ревом и свистом винта неразборчивое. Переспросить Михаил не успел.

— На связь! — гулко квакнул динамик над головой, пришлось снова перебираться к кабине. Пол дрогнул, надавил на ступни.

«Похоже, этот Андрей собирается меня перегнать», — подумал Михаил. Это показалось забавным. Он качнулся, едва не упал на того, с автоматом, заставив его повернуться и опять убрать ноги. Теперь это было сделано послушно и с большей готовностью. И смотрел тот вниз, как бы палец ему не оттоптали.

Второй уступил свое «место болвана», протянул гарнитуру с одним повернутым наушником.

— Что произошло? — проскрипело в наушнике. — Ваш человек в порядке?

— Нормально. Что-то с сердцем. Помощь уже оказали.

— Не понял.

— Ему сделали укол, спасибо!

— Доктора благодарите.

— Надеюсь, это не яд. Вы подтверждаете свое слово?

— Конечно. Будем на месте через час. Передайте связь пилоту.

Михаил постучал себя по уху, указал на тумблер. Черный шлем кивнул. В правом полушарии носового фонаря плыл лохматый лес. Над ним виднелся тонкий светлый штрих под мерцающим кругом — легкая машина теперь указывала путь. «Алуэтт» Андрея Львовича был вызывающе белого цвета.