Цепи грешника
Шрифт:
Они беспомощно рычали, размахивали ластами, а вокруг них, будто спутники по орбите планеты, курсировали напуганные до чертиков матросы.
Мир точно рушился на моих глазах, в буквальном смысле слова.
Секущим ударом "плети разрушения" Маша рассекла мой диск, и он рухнул в море, как две половины разрубленной монеты. Тогда я остался без магии, но Маша этим не воспользовалась. Не стала бить по мне волшебством, а свирепо бросилась в рукопашную схватку со мной.
Мне никогда не приходилось видеть ее такой. Она размахивала когтистыми руками, взгляд ее был страшен
Я сам порядком разозлился, не хотел никого жалеть, но не спешил бить насмерть. До последнего мне хотелось спасти возлюбленную, но я понимал, что нахожусь на грани, и скоро придется прикончить Машу.
Как бы больно от этого не стало.
Я специально промахивался, попадая лишь по филейным местам и не желая трогать жизненно важные органы, а Маша будто намеренно подставлялась под атаки.
Мы рубились с ней когтями на фоне серых туч будто оголтелые и одичавшие. Когти со свистом рассекали воздух, свистели над ушами, блестели перед глазами бритвенной остротой. Мощными ударами мы терзали друг друга, рвали друг друга, и это было больно. Больно и морально, и физически. Маша срезала с меня элементы брони, а я рубил Машу в ответ, погружая в нее когти по самые кончики пальцев. Кровь хлестала по сторонам, блестя в солнце рубиновыми искорками, орошала наши лица и тела.
Скорость наших движений и смен позиций была неуловима для человеческого глаза. Со стороны мы смотрелись как две тени, что бросались друг на друга в серии телепортаций и мощных обменов сокрушительными выпадами.
Мы появлялись в поле зрения, обменивались градом взмахов и уколов, от которых дрожал воздух, и снова исчезали.
Я все так же бил только по ногам и рукам, а вот Маша пыталась вспороть мне живот, пыталась вырвать мне сердце, но благо, я стал куда проворнее, и смертельных увечий избегал, хоть и не без труда.
— Давай! — провоцировала Маша. — Убей меня! Ты же мужчина!
Невольно вспомнилось, как мы расставались. Я стоял на лестничной площадке с вещами, мы ругались, она навешивала на меня вещи, которые собрала мне в дорогу, чтобы я ни в чем не нуждался, а я кричал на нее:
— Хватит строить из себя заботливую! Прекрати! Хватит!
— Ты не должен бояться нагрузок! Ты же мужчина! — отвечала она.
Дурак. Я бы все отдал, чтобы вернуться в тот момент, и исправить допущенные ошибки. Сделать так, чтобы ни антерры, ни этой битвы никогда не было.
Теперь я кричал точно так же, словами из воспоминаний, и едва сдерживал слезы:
— Хватит! Прекрати!
В этот раз мне удалось не заплакать. Я перестал быть плаксой, смог сдержать эмоции, но они никуда не исчезли. Меня разрывало от противоречий. Я желал спасти и антерру, и Машу, но эти задачи требовали радикально разных решений, и когда я совсем отчаялся, меня внезапно посетила здравая, на первый взгляд, мысль.
Глава 25. Пенся про котов
Я перестал атаковать.
Маша вонзила когти мне в грудь по самые
Кровь хлестала Маше на руки и лицо, Маша с удовлетворением улыбнулась, и облизнула окровавленные губы.
Она точно намеревалась вырвать мне сердце, иначе бы сразу в него ударила, чтобы меня не мучить.
Пока когти прорубались через ребра, рассекая кости, я рассеял небольшой участок брони на поясе, и выхватил из сумки "Айпод", который после подробного изучения и зарядки оказался моим. В плейлисте осталась единственная песня, которую я когда-то записал на диктофон.
Когда мы с Машей расстались, я удалил все треки, чтобы очистить плеер от прошлого, но на эту песню не поднялась рука.
Маша не была певицей, но иногда, когда мне становилось грустно, я просил ее спеть мне песню про котов, которая ей очень нравилась. Она не умела петь профессионально. Никакого пения с придыханием, или другими приемами, которыми звезды эстрады могли растрогать толпу, но Маше этого не требовалось, чтобы я считал ее вокал прекрасным.
Получалось у нее безумно красиво. В ее мягком и мелодичном голосе теплилось столько любви и нежности, что меня могло вытащить из любой апатии. Она тихонько пела, а я клал голову ей на плечо, и с наслаждением слушал. В груди теплело от радости и умиротворения, и я был готов слушать ее песни бесконечно.
Сейчас Маше могла помочь капелька этого тепла, которая когда-то помогала мне. К тому же, в мире антерры эта песня могла сработать как заклинание с неожиданным эффектом, что склонило меня к риску опробовать ее. Я не боялся умереть. Если Маша и вырвет мне сердце — ничего страшного со мной не случится. У божеств тела устроены иначе, и я вполне мог существовать без любых важных органов. Более того, я мог с самого начала прикончить Машу одним ударом, но не позволил себе этого, потому что до последнего цеплялся за ее жизнь.
Ей надо вспомнить, какой она была, надо показать, что ее предназначение — нести свет, а не гасить его. Я метко воткнул наушники ей в уши, и так крепко зажал их ладонями, что ей ни за что не удалось бы отстранить меня.
— Что ты…. — Маша изобразила лицом недовольство, как вдруг проглотила слова, и оцепенела. Взгляд ее стал мутным и удивленным.
Я тоже слышал песню, слышал слова, музыку, интонации, но только не в наушниках, а воображении:
Будем гладить всех мурчащих, Теплых, сонных, настоящих, Запуская руки в меховые животы. Переменчивы все вещи В странном мире человечьем, Постоянны мягкие мурчащие коты.