Центурион

Скэрроу Саймон

— О венценосец. Представляю тебе Кассия Лонгина, наместника римской провинции Сирия, его военачальников, а также князя Балта.

Правитель кивнул гостям, а заговорил лишь после подобающей его царскому величию паузы:

— Проконсул Лонгин, мы рады приветствовать тебя в нашем дворце. Нет слов, вмещающих в себя мою благодарность тебе и твоим отважным воинам. Ты избавил нас от лап коварной Парфии и изменников среди моего народа, которые замысливали отдать свой город в рабство парфянскому царству. — В голосе его чувствовалась легкая дрожь. — Мне доложили, что князь Артакс пал на поле брани от руки брата его, князя

Балта. Что ж, знать, такова его судьба. И быть посему. Но даже оплакивая утрату еще одного моего сына, я вместе с тем сознаю, что в неоплатном долгу перед Римом.

От Катона не укрылось, что Балта эти слова покоробили. Губы его сжались тонкой полоской. А его отец меж тем продолжал:

— И такова моя благодарность, что сегодня я подписал договор с посланником императора Клавдия. Отныне и навсегда Пальмире и всем ее владениям присваивается статус протектората Римской империи. — Правитель сделал паузу и в упор поглядел на своего единственного уцелевшего сына. При этом в глазах Вабата мелькнула жалость, но она сменилась печальной отрешенностью. — Я понимаю, и понимаю сполна, что кое-кому из моих подданных данный договор придется не по нраву. Но наш выбор — это выбор между союзничеством с Римом или подвластностью Парфии.

— Нет! — выпалил из зала Балт. — Тебе ли, отец, не знать, что означает статус протектората! — Он ткнул в сторону Вабата пальцем. — Как только тебя не станет, Пальмира сделается римской провинцией. Мы утратим свою независимость. Мы потеряем своего правителя и попадем под пяту Рима!

— Да, — отчетливо, во всеуслышание произнес Вабат. — Но это та цена, которую я должен заплатить, а ты — принять.

— Я не приму ее, — с жаром ответствовал Балт. — Долг правителя — оберегать свое царство, защищать его. Все, сколько-нибудь меньшее, — это предательство по отношению к народу Пальмиры.

— Ты говоришь о предательстве? — ледяным тоном изрек Вабат. — Ты — мне — осмеливаешься — говорить о предательстве? Ты, кто предал собственную плоть и кровь, заказав смерть брата своего, Амета?

— Я не делал этого, — покачал головой Балт. — У тебя нет тому доказательства.

— Да неужто? — Вабат, повернувшись, грозно крикнул куда-то повеление: — А ну, подать его сюда! Сюда, на общее обозрение.

Послышалось что-то вроде возни с поскуливанием, как будто волокли на цепи наказанного пса, и появились двое царских телохранителей, в самом деле волоча между собой какую-то грязную груду тряпья вперемешку с покрытой струпьями и запекшейся кровью плоти. Свою ношу они подтащили и бросили перед троном.

— Что это? — брезгливо отступил на шаг проконсул Лонгин. — Что это за… человек?

Правитель, не обращая внимания на римлянина, сосредоточил внимание на своем сыне.

— Балт, неужто не узнаешь ты преданнейшего из своих рабов?

Князь Балт не сводил сверкающих глаз со съежившегося на полу создания — до неузнаваемости избитого, в крови, нечистотах и парше, но тем не менее упорно цепляющегося за жизнь. Ребра его вздымались и опадали в прерывистом ритме. Медленно на лице у Балта проступил ледяной ужас. Он уловил, что к чему.

— Карпекс, — выговорил он. — Карпекс, что ты со мною сделал?

Раб как будто только что уяснил свое положение и как мог отпрянул от голоса, который словно стегнул его бичом.

— Хозяин. — Голос был не громче сиплого шепота. — О хозяин. Умоляю простить

меня. Я…

— А ну молчать, ты, рабья мразь, собака из собак! — взревел Вабат. — Как смеешь ты открывать рот в присутствии своего правителя?

Он полыхнул глазами на Карпекса, который в ужасе припал к полу. Кивнув с презрительным удовлетворением, Вабат вновь обратился к сыну:

— Балт, этот ничтожный червь дал нам все ответы, стоило лишь слегка пощекотать ему ребра. Мерзавец подтвердил то, что я и без того уже подозревал. А именно, что это ты указал ему убить Амета. Что он, твой покорный раб, тотчас и выполнил.

— Неправда! — бросил в ответ Балт. — Я этого не делал! — Шагнув вперед, он пнул скульнувшего Карпекса в ребра. — Отец, этот раб меня оговаривает. Я не имею к этому отношения. Клянусь всемогущим Белом…

— Молчи! — Глаза Вабата гневно блеснули. — Или ты хочешь обесчестить себя еще более, произнося имя священного покровителя нашего города? Неужто совсем в тебе не осталось чести? — Грузно поднявшись с трона, он уставил на князя указующий перст. — Ты мне более не сын. Я от тебя отрекаюсь. Подлый убийца и изменник, вот ты кто. И для подобных преступлений есть лишь одно наказание. Стража, взять его!

Видя надвигающихся наймитов, Балт, скрипнув зубами, огляделся, словно загнанный зверь. Рука с шелковистым шелестом выхватила из ножен меч и уставила на ближнего из телохранителей.

— Еще шаг в мою сторону, и у тебя будет вспорото брюхо.

— Опусти меч! — властно крикнул Вабат. — Все равно тебе не уйти.

Секунду Балт стоял, дерзко воззрившись на отца, а затем с глубоким вздохом опустил голову. Напряжение немного спало, и стражи, чуть помедлив, продолжили придвигаться к князю. Но оказалось, рано: Балт рванулся к Карпексу. Сверкнула в воздухе змеистая дуга. Раб с криком ужаса успел вскинуть для защиты исхудалую руку, но ее мгновенно отхватил острый как бритва клинок. Могучий удар отточенного лезвия рассек горло и уперся в шейные позвонки, прервав вопль. Кровь хлестнула по мраморному полу, на который с почти отрубленной головой рухнул следом Карпекс. Балт, по-бычьи раздув ноздри, переводил дух и смотрел, как он содрогается и затихает. Презрительно сплюнув, он со звоном бросил меч и покорно дался стражникам, скрутившим ему руки за спиной.

— Уведите его, — приказал Термон. — И уберите это, — велел он кому-то, кивнув на лежащее ворохом тело раба.

Балта не без труда вывели из зала под взглядами римских офицеров и пальмирских вельмож. С его уходом плечи у Вабата просели, и он устало сошел с тронного возвышения.

— Термон, я удаляюсь в свои покои. Пригляди, чтобы меня никто не беспокоил.

Распорядитель неловко покосился на Лонгина и его свиту из офицеров.

— Но венценосец. А… праздник? У нас же вечером званый ужин.

— Праздник? — Вабат поглядел, казалось, с недоумением. — Что мне прикажешь праздновать? — Он с минуту помолчал, затем как будто вспомнил: — Ах да. Ты прав, у нас же торжество. Пускай себе торжествуют. Не буду тяготить праздник своим скорбным присутствием. Сделай все как надо, Термон. Распорядись.

Повернувшись, он тронулся к укромному заднему выходу из зала приемов. Знать на его пути склоняла головы, но Вабат своих придворных как будто не замечал — шел, уставясь в пол, а подойдя к угловой дверце, исчез за ней, ни с кем не попрощавшись.