Цена моих грез
Шрифт:
ГЛАВА 2. ДАРЬЯ. Я СОВЕРШИЛА ОДНУ ИЗ САМЫХ СТРАШНЫХ ОШИБОК
Жизнь – это то, что происходит с тобой, пока ты строишь другие планы.
(с) Джон Леннон
– Фея! Фея пришла! – зазвучали детские голоса, едва я вышла из машины с чемоданом.
Настроение, испорченное тем, что чуть ли не простыла, ожидая такси, сразу же подскочило вверх. Я уже представляла, как меня обнимут, согреют своим
– Стоп! – со смехом остановила их. – Я же оглохну, но всех не услышу, если будете говорить в унисон.
– Тогда я сначала скажу! – нахохлился Эдик – щупленький, но бойкий мужчина пяти лет от роду. Он, кстати, за мной как бы ухаживает.
– Нет, я!
– Все всё расскажите, успеется, – остановила я начавшуюся перепалку. – И где Даня? Чего он меня не встречает?
Я уже поднималась по лестнице к двери, а с двух сторон меня окружали дети. Девочки все боролись за право взять под руку, а некоторые мальчики побежали к двери, чтобы мне открыть. И все четверо первыми, да.
– Даня простыл, – сообщила Малина. Вообще, ее зовут Марина, но так как она сильно картавила, когда мы впервые познакомились, назвалась вот так.
Черт! Не зря сегодня с утра у меня было плохое предчувствие. А болеет Даня с толком и с чувством – температура сороковая, кашлять начинает так, что страшно становится, да хрипит. Помню, младшенькая всегда носилась за ним, считая каждый чих сына. А в детдоме нянек на всех не хватит. И так хороший попался – детки добрые, воспитатели также, а директриса просто замечательная. Она как может мне помогает.
– Не расстраивайтесь, – на мою ладонь легла горячая ладошка Гошика. – Я вас буду встречать и защищать от всех.
Ласково улыбнулась, хотя в душе так все защемило, что я едва слезы удержала. Так жалко их – таких умненьких и сообразительненьких, которые уже сами как маленькие взрослые.
– А я… – дернув меня за свитер, привлекла мое внимание Флора. – А я буду для вас от теть Вали те конфеты от горла брать. Чтобы вы не заболели.
– Спасибо! – я потрепала девочку по волосам. Она, как и всегда, шапку сняла и в кармане спрятала.
Едва вошли в само здание, ко мне бросились еще дети обниматься. Я их обнимала, гладила по головкам, целовала, а внутри у меня такая злость на всю эту систему. На то, что людям не нужны дети. Они лучше состарятся в окружении котов, чем возьмут себе хоть одного ребенка. А дети ведь не виноваты, что их родители покинули этот мир, или что они такие твари – бутылка или доза дороже частички себя. Я ведь слышу, как обнимая, они шепчут тихо “мамочка”. Они представляют мамой меня, вдыхают мой запах, думая о том, как могла бы пахнуть их мама. И каждый раз мне так больно.
Однажды – тогда я только недавно стала приходить с подарками для всех детишек – меня к себе вызвала директриса. Я раздала всем гостинцы и, вытирая слезы, пришла к женщине.
– Зачем вы это делаете? – задала она странный вопрос.
– Делаю что? – не поняла я.
– Даете детям надежду, Дарья Сергеевна. Это ж хуже того, если бы вообще не приходили. Так никто им ощущения дома не давал бы, было бы проще, чем год прожить в сказке, а потом лишиться ее вмиг,
На секунду я оторопела, представив, каково им будет – беззащитным, доверчивым и только оттаявшим от льда вселенской обиды, едва столкнутся еще с одним предательством. Однако одно “но”:
– Галина Дмитриевна, я не собираюсь прекращать посещения детдома даже после того, как Даня окажется у меня, – решительно ответила я. – Мы вместе будем ходить.
Она покачала головой:
– Надеюсь, что будет так. Однако я вижу, сколько вы тратите на подарки…
Директриса не договорила специально – просто бросила намек мне, что потом у меня будут свои проблемы: надо будет водить Даньку во всякие кружки, готовить к школе, и смогу ли я работать на двух работах, чтобы обеспечивать не только себя и своего мальчика, но и детдом дальше. Потому что да, я выкладывалась по полной не только, чтобы скорее закончить с ипотекой, но и чтобы детям приносить хоть какую–то радость. Иногда сутки не спала – после репетиций бежала в клуб на ночную смену.
– Я справлюсь, – натянуто улыбнулась я женщине. – А сейчас можно я к Дане пойду?
Тот разговор я помнила очень хорошо, хотя прошел почти год. Даже не верится, что уже целый год как нет мамы и младшенькой – моего близнеца, моей сестренки… Так вот, о чем я? Слова Галины Дмитриевны настолько впились в память, что каждый раз, принося подарки, я ощущала безграничное удовольствие и удушающий стыд в том числе. Я не могла забрать их всех, я не могла уделить каждому равное внимание. И я скоро уже заберу Даню – а каково будет им после этого? Они остались, а у него началась новая жизнь. Ведь и им я дала своим вниманием надежду. Было хреново, да, но я не могла поступить по–иному. Не могла покупать только для сына и смотреть, как остальные дети… Зависть вообще плохая штука, как и ощущение, что ты не нужен никому. Я через это сама проходила, когда узнала, что больше у меня, кроме Даниила никого нет. Счастье такое хрупкое, будто бы хрустальный шар. Один миг – и оно может разбиться.
– Мамочка! – с радостным визгом ко мне в объятья бросился Данюша. Я его обняла сильно–сильно, подняла на руки и прижала к себе. Худенький, тепленький и пахнет просто потрясающе – топленым молоком, полевыми ромашками и беззаботностью.
С улыбкой вспомнила, как он нас с Дариной называл: мамочкой один ее, и мамочкой два – меня. Мы с младшенькой были похожи, но в то же время такие разные. Я была домоседом и тихоней, пока она гуляла с друзьями, веселилась. Я до сих пор не решилась на серьезные отношения, а Дари выскочила замуж в семнадцать, после того, как закончила школу. Одно лицо и два характера. Но именно младшенькая меня заряжала энергией, она заставила поверить, что если я постараюсь, то стану такой актрисой, что “просто вау”.
– Мамочка, ты сегодня пришла забрать меня? – на ухо шепнул он мне, опаляя кожу теплотой и надеждой.
– Прости, не сегодня… – я до боли прикусила губу. – Но совсем скоро. Ты же мне веришь?
Я прямо почувствовала, как поникли его плечи. Увидела, как в глазах полыхает надежда… и теплится бесконечная вера в меня.
– Да, – кивнул он. – Я по тебе соскучился.
– Я тоже безумно, мой мальчик, – я поцеловала его в обе щеки и еще в нос, заглянула в глаза, которые были точной копией Дариных и моих. Тоже каре–зеленые, с медными прожилками.