Цена Империи

Мазин Александр Владимирович

— Только методы его мне не очень нравятся, — проворчал Черепанов.

— Скажи спасибо, что не ты испробовал его кулака! — усмехнулся примипил. — Да, он грубоват, зато всегда поддержит своих.

— Ну, если это называется — грубоват… — протянул Геннадий.

Плавт засмеялся.

— Ладно, — сказал он. — Говори, чего хотел. Ты же не любоваться, как Максимин зерно выколачивает, в город прискакал?

— В отпуск хочу, — сказал Черепанов. — Недели на три. В Рим.

— Небось, к патрицианке своей? — усмехнулся Плавт. — Ой смотри! Фракиец с ее папашей сейчас не в ладах.

— Это

их интимные проблемы, — ответил Геннадий. — Меня не касается. Отпустишь?

— Не уверен. Если Фракиец отпустит меня. В мой легион. Я узнаю…

Максимин Гонория не отпустил.

— Может быть, на мистерии… — понизив голос, пообещал Аптус. — Надейся, лев …

— А что мне еще остается… — проворчал Черепанов.

Он очень скучал по Корнелии. И по Лехе. Но пришлось удовольствоваться письмами. Из Рима они приходили намного чаще, опечатанные и пахнущие благовониями. Письма от Коршунова пахли менее возвышенно, и запечатывать их не требовалось. Читать по-русски здесь никто не умел. Дела у Лехи шли хорошо. Он уже получил добро и от готов, и от герулов. Сейчас вел переговоры с сарматами. Если получится, будет замечательно. Тяжелая конница очень нужна…

Обещание Аптуса не реализовалось: февральские митраистские мистерии, так же как и декабрьские, Геннадий отпраздновал не в Риме, а здесь, в Мезии. К своим обязанностям примипил одиннадцатого так и не приступил. Потому что пошел на повышение: в префекты восьмого. А место примипила Одиннадцатого Клавдиева занял Черепанов: Геннадий уверенно шел вверх по карьерной лестнице. Интересно, куда она его заведет? Не свалиться бы…

Глава вторая

Война, власть и политика

Девятнадцатое марта девятьсот восемьдесят восьмого года от основания Рима. Окрестности города Могонтиака

Повелитель великой Римской империи Марк Аврелий Александр Север «Великий Персидский» прибыл в лагерь западной армии вместе со своей матерью-соправительницей Юлией Авитой Мамеей, официально титулуемой Августой и «матерью императора, солдат, Сената и страны». С ними пришел громадный обоз и два сирийских легиона — шестой железный и шестнадцатый Флавиев крепкий. Вместе с теми войсками, что уже собрались под Могонтиаком, получалась почти сорокатысячная армия. Такими силами можно было не только запугать, но и сокрушить межплеменной союз алеманнов. Так считал Черепанов, чей легион (правда, без легата, который по общественным делам задержался в столице) также расположился у стен Могонтиака. Так считал префект восьмого легиона Плавт. Так считал командующий западной армией Максимин.

Император считал иначе. Окинув ничего не выражающим взглядом наведенную понтонную переправу и занятый легионерами плацдарм по ту сторону реки, Александр Север в сопровождении когорты преторианцев вошел в Могонтиак и провел там ночь. Командующему Максимину, рассчитывавшему на немедленную аудиенцию, пришлось отказаться от надежды увидеть императора. Ему сообщили, что Август утомлен дорогой и видеть его не желает.

Прошло два дня. Император переселился из города в лагерь, устроенный сирийцами. Максимина он по-прежнему видеть не желал. Зато по построенному Фракийцем мосту на ту сторону переправился отряд в двести

всадников. Отряд возглавлял недавно назначенный легатом консуляр Гай Пактумей Магн, дядюшка хорошо известного Черепанову латиклавия одиннадцатого легиона Петрония Магна.

Два дня войско бездействовало в ожидании. На третий день Максимин возобновил обычные занятия. На пятый слухи о том, что консуляр Магн отправлен послом к алеманнскому царю, подтвердились полностью. Магн вернулся, и с ним явились представители алеманнского союза. Император, вот уже пять дней отказывавший в аудиенции своему командующему, принял их незамедлительно.

На следующий день послы отбыли. По слухам, мощь римской армии произвела на них впечатление. Но еще большее впечатление произвело золото, которое, как выяснилось, привез с собой император. Именно с его помощью потомок воинственного Септимия Севера собирался «воевать» с алеманнами.

Максимин не выходил из своей палатки. Он был в ярости. Войско волновалось. Черепановские легионеры не были исключением, но пока кое-как их удавалось удерживать в повиновении. Наконец на седьмой день до императора дошло, что он играет с огнем. Ведь даже его сирийцам не нравилось, что римское золото утекает к варварам. Это было глупо: имея готовую в войне армию, откупаться от врага… но Александр Север был верен себе. Чувствуя, чем может обернуться его политика, он решил откупиться и от собственных солдат: каждому легионеру была выплачена премия в размере трехмесячного жалованья. Офицеры получили полугодовое.

— Он спятил! — сказал Сервий Феррат.

Они собрались в командирской палатке Гонория Плавта впятером: сам Аптус, Деменций Зима, Маний Митрил Скорпион, которого Максимин еще в январе поставил во главе Седьмого Клавдиева легиона, Сервий Феррат, фактически командовавший Первым Фракийским, и Черепанов. Пятеро старших офицеров, которым реально повиновались четыре западных легиона.

— Он — идиот! Они сожрали подачку, но пройдет максимум неделя — и все начнется сызнова!

— Точно так! — поддержал примипила Феррата Деменций Зима. — Кто-нибудь задумается, какой куш может отломиться алеманнам, скажет приятелю, тот — следующему… Недели не пройдет — и эта премия покажется им ничтожной.

Собравшиеся одобрительно закивали. Все они знали: в бездействующей армии слухи распространяются мгновенно и так же мгновенно обрастают фантастическими подробностями.

— Если армия собрана, она должна воевать! — изрек Феррат. — Чем он думает, этот мамочкин недоносок? И чем думает сама мамаша? Мои люди и так на пределе. Еще чуть-чуть — и они порвут обоих в куски. Вместе с сирийцами!

— Ну это вряд ли, — заметил рассудительный Маний Митрил. — Если твои взбунтуются, азиаты им накидают. Шестой железный и шестнадцатый Флавиев — отличные легионы. Сплошь ветераны Парфянской войны…

— А я не уверен, — сказал Аптус. — Если Первый Фракийский поднимется, мои тоже встанут. И не факт, что сирийцы будут драться. Как ты верно заметил, Маний, они — ветераны парфянской войны, в которой наш маменькин сынок полностью опозорился! «Великий персидский» ублюдок! — Гонорий сплюнул на земляной пол.

— Бунта допустить нельзя! — твердо произнес Маний Митрил. — Если начнется бунт, мы потеряем вожжи и вместо своих легионов получим неуправляемую толпу, с которой даже Максимин не совладает. И что тогда?