Целомудрие
Шрифт:
Все темнеет и темнеет: расстилает по небу башкирский бог синее покрывало, намереваясь ложиться спать. Александр Карлович уже устроил для дам палатку и зевает, сморившись ловлей раков и хлопотней. Дамы, однако, спать не ложатся; кузина Линочка фырчит на козлах, как опившаяся кошка. Подходит к ней Эмма Евгеньевна, зовет спать в палатку.
— Не пойду. На траве спать буду. На дереве. На ковре.
— Отчего ты сердишься сегодня, Линочка?
— Разве это значит сердиться — на дереве спать?
— Оставьте ее, Эмма Евгеньевна; чтобы не упала,
— Фитюк, кот влюбленный.
— В самом деле, Линочка, идите на ночь в палатку вместе с Эммой. Вам будет тепло.
— Нет, Александр Карлович, я засну в тарантасе. Я с Елизаветой Николаевной лягу. Там хорошо.
— И в палатке места хватит: там только тетя Анфа и Эмма.
— Благодарю, Александр Карлович, я лягу в тарантасе.
— Не совсем вежливо, — зевает Драйс. — А вы, молодой человек?
— Я всю ночь спать не буду.
— Караулить желаете; в таком случае устроимся: до двенадцати я прилягу, а с полуночи меня разбудите: сменимся мы. Бурка у меня теплая, в ней не зазябните… Хорошо?
— Хорошо, только я всю ночь дежурить буду.
— Не выдержите. Во всяком случае знайте: я у левого костра. Что понадобится, разбудите; на людей положиться нельзя: все перепились.
Совсем синей и непроницаемой становится ночь. Точно завеса стала перед глазами: в пяти шагах не видать ничего. Костры блестят в четырех концах стана, то двигаясь багрово-рыжими языками, то вздымаясь, при ветре, чудесным золотом искр. «В самом деле, какая жизнь оригинальная, какой уклад своеобразный, как надо все примечать».
В непроницаемой тьме ночи блещут яркие далекие пылающие звезды. Постарался башкирский бог: насветил огней видимо-невидимо, но светло от них, должно быть, только в небе, на земле же душистая, тревожно-синяя темь.
Подходит мама к Павлику, мама усталая, и целует его.
— Со мной Лина в тарантасе, а ты где ляжешь?
— Я всю ночь не буду ложиться, мама моя.
— Утомишься, измаешься. Лучше бы прилег вместе с Александром Карловичем вон там, у костра. Бурка у него теплая, на землю не садись.
— Довольно, довольно, не беспокойся обо мне.
А тетка Анфа уже храпит на всю палатку — вот оно, убежище на страх волкам.
— Спокойной ночи и вам, Александр Карлович.
— Так помните: с двенадцати я дежурю, разбудите меня.
— Непременно, хорошо.
Постепенно засыпают старые баре, мелкие остатки, осыпь прежних бар. Там, где раньше пестрело челядью, где стояли фургоны провизии и ведра водки, где жарили на вертелах целых баранов и на всю ночь заливалась рабья музыка домашнего заведения, ныне тихо, и скромно, и мелко… Но своеобразно и теперь.
Ходит дозором от костра к костру Павел: кучера действительно мертвецки пьяны, они не защита; надежда на лошадей: учуяв волков, захрапят… Да тут же и Павел с его немилосердным «лефоше».
— Покойной ночи, кузина Линочка, во сне вам увидеть двенадцать волков!
Сердито захлопывает верх кузова барышня. При маме Павлика
Фырчат лошади, сонно жующие траву, всхрапывают, переговариваясь между собой. Подойдя к телеге, зажигает Павел спичку. Молочно-карие глаза гнедого мутно вспыхивают перед ним. Приветливо морщит он кожу на носу: узнал, еще бы, старые знакомые, как не узнать.
О, какая темень чарующая! Как звезды пышут, пылая, но не светя. По каменистой дороге грохочет кто-то исполинскими колесами — неужели это сам бог катается, бог башкирский катит над обрывами в своей бронзовой колеснице? Человек в этакую темень ехать не рискнет.
И вздрагивает Павел: прямо перед ним вырастает темная фигура, надвигаясь на него. Из земли она поднялась и наступает, колеблясь и озаряясь при редких вспышках полупогасшего костра.
Узнал: это она — с сапфировыми глазами. Но от этого страх не рассеялся, еще крепче стал. Что-то ужасное несет она Павлику с собой, что-то страшное и неотвратимое таит в себе. Захолонуло сердце: что-то скажет она?
И подходит она неслышно, и молча касается рукава его, и слабо тянет за собой, и дышит, не говоря ни слова.
— Я забыла с вами проститься, извините меня.
Молчание. Бледная узкая опасная рука все тянет за собой.
— Что вы? Куда? Вам не холодно?..
— А вам?
И чувствует Павлик: вдруг дрожь охватывает его. Так тепло было в куртке, тепло и спокойно, а вот коснулась она его и спросила, и спокойствие дрожью сменилось — надо усилие делать, чтобы не стучали зубы.
— Если вам холодно, вы бы моим пальто укрылись. Я вам принесу.
— Нет, нет, не надо. Мне не холодно… — Странно и жутко ломается ее голос и странно блестят под немыми опасными звездами ночи эти драгоценные глаза. Точно она задыхается. — Нет, я ничего, я так… Проститься с вами… спокойной ночи.
Отходит неслышно, как неслышно и появилась. Синей тревожащей тенью закрыла ее тьма. И вот тьму разрезал зигзаг упавшей звезды.
Опасно стало после ее внезапного прихода, и не исчезла опасность, когда ушла она. Потерялось спокойствие, уверенность в себе, и радость ночи истлела бесследно. Стало страшно бродить одному в этой пасти злой ночи. Если волки подкрадутся?.. Если разбойники нападут? Разве этого не бывает здесь, в этой глухой стороне? Драйса разбудить — что?
Неверными шагами направляется Павел к спящему Драйсу. Да, разбудить, конечно, необходимо, одному не укараулить, но… как не хочется тревожить его. И именно его будить не хочется, его, одного из всех. Почему это так?
Против воли замедляются шаги Павлика. Костер у Драйса совсем погас, он тоже заснул, вот спит рядом. Склоняется тихонько над спящим Драйсом. Так крепко завернулся он в бурку, что жаль будить. И бурка как железо, через нее никакая сырость не проникает, — пусть спит, если заснул, до двенадцати еще долго, не надо тревожить.