Целитель
Шрифт:
Керстен посмотрел в окно, увидел спокойно ждавшую его запряженную лошадку, пожал плечами. В прогулке больше не было смысла. И в его поездке в Швецию тоже. Диктор медленно зачитывал другие новости. Керстен выключил приемник. Он думал: «Ничего лучше с Финляндией не могло произойти. Но что будет со мной, с моей семьей, с планами, которые мы строили вместе с Гюнтером?»
Он пошел в кабинет, сел за стол, обхватив голову руками, и попытался подумать. Тщетно. В голове у него была только одна мысль: вот теперь Кальтенбруннер посмеется!
Наконец Керстен тяжело поднялся и пошел
Керстен держал в руках телефонную трубку, не решаясь ни ответить, ни задать главный вопрос. Он боялся сделать ложный шаг, угодить в ловушку. Брандт понял, что значит его молчание.
— Вы слушали радио? — спросил он.
— Да… да… — неуверенно ответил Керстен.
— Отлично, — сказал Брандт. — Вот сообщение, которое вам приказал передать Гиммлер на этот счет: «Не волнуйтесь».
Брандт нажал отбой. Некоторое время доктор стоял неподвижно и смотрел на телефонную трубку. Гиммлер хотел его успокоить… Гиммлер сказал…
Керстен сел в кресло.
Да, спазмы Гиммлера гарантируют безопасность ему и его семье. Но что будет с миссией, порученной ему Гюнтером?
5
Восьмого сентября 1944 года специальный поезд Гиммлера отвез Керстена в Хохвальд. Адъютант уже ждал доктора на платформе, чтобы сразу отвезти его в жилище рейхсфюрера. Доктор довольно сильно волновался. Он знал, насколько сильно меняется настроение Гиммлера в зависимости от состояния здоровья. А кроме того, со времени последнего разговора с Брандтом Керстен не только ничего не знал о том, в каком состоянии Гиммлер, но еще и Финляндия пошла ва-банк и объявила войну Германии.
К счастью, на дорожке, ведущей к бараку Гиммлера, Керстен встретил Брандта.
— Ну наконец-то! — воскликнул Брандт. — Шефу очень плохо.
— Спасибо, — ответил Керстен. — Ничего лучшего вы мне сообщить не могли.
Когда доктор вошел к рейхсфюреру, тот лежал на своей скверной деревянной кровати. Увидев Керстена, он не пошевелился. Он лежал, неестественно скорчившись, буквально завязавшись в узел. Взгляд темно-серых глаз, устремленный на доктора, был тревожен и напряжен, и Керстен не мог понять, было ли это выражением страдания или ненависти.
Не сказав ни слова приветствия, без малейшего перехода Гиммлер взорвался бранью, угрозами и ругательствами в адрес Финляндии и ее руководства.
— Вы, финны, что за гнусная банда предателей! — орал он. — Хотелось бы мне знать, сколько получили от англичан и русских эти мерзавцы Рюти[63] и Маннергейм[64] за то, что продались большевикам! Я только об одном жалею — надо было повесить этих свиней раньше! — Голос Гиммлера становился все громче и громче. — Да, повесить!
На этот раз Керстен дал Гиммлеру возможность орать, визжать от ярости. Он ничего не отвечал, зная, что спазмы станут настолько же сильнее, насколько растут гнев и ярость его пациента.
Вдруг с пеной у рта Гиммлер завизжал еще пронзительнее и истеричнее:
— Да что вы тут изображаете, стоите тут, как чурбан, ни слова не говоря! Сделайте же что-нибудь, господи боже мой, я не могу больше, мне так плохо!
Керстен взялся за дело — облегчать мучения. И волшебство, которое познал Гиммлер во время первого сеанса лечения в 1939 году, в последнюю мирную весну, сразу нашло верный путь. Старый проверенный механизм сработал легко, без сбоев. Гиммлер почувствовал, что на его нервы снизошли благословенное расслабление и покой. С каждой секундой ему было все легче и легче дышать, наконец он вздохнул свободно. Боль уменьшалась, растворялась, утихала, уходила. Он опять испытал блаженство исцеления. На его глазах выступили слезы благодарности человеку, который уже в который раз избавил его от мучительной пытки. Этот человек принадлежал к вероломному народу? И что с того? Нет ничего общего между этими собаками, этими предателями и добрым доктором Керстеном, который так замечательно и преданно его лечил.
Взгляд Гиммлера остановился на руках Керстена. Вот уже пять лет эти руки — сильные, добрые, искусные, чудесные — избавляли его тело от страданий. И все эти пять лет доктор был единственным человеком на свете, которому Гиммлер мог поверить свои надежды, свои страхи, свои мечты. Какой врач! Какой надежный друг! Финляндия может вести себя в сто раз вероломнее, в сто раз подлее, но Керстен останется целителем, другом, магическим Буддой. Горе тому, кто осмелится тронуть хоть один волосок на его голове!
Все эти мысли и чувства Керстен отгадал в один миг, услышав, как в голосе Гиммлера вдруг появились поразительные нежность и мягкость:
— Хорошо ли прошло ваше путешествие, дорогой господин Керстен? И хорошо ли поживает ваша семья?
Доктор сдержанно ответил:
— Да, путешествие прошло хорошо, спасибо. Когда я уезжал, моя семья была все еще на свободе.
Гиммлер подскочил на кровати, как будто получил удар хлыстом:
— Вы сомневаетесь в моей дружбе? Я скорее дам отрубить себе голову, чем позволю кому-то причинить зло вам или вашим близким!
— Я вижу, что в мире еще есть люди, способные на благодарность, — мягко сказал Керстен.
Гиммлер откинулся на подушку и весело сказал:
— Когда я об этом думаю, мне приходит в голову одна мысль — что поскольку Финляндия объявила нам войну, то вы теперь союзник наших врагов. И теперь вы с точки зрения права принадлежите к лагерю ваших любимых голландцев. Вам это нравится, не так ли?
Керстен расхохотался:
— Видите, рейхсфюрер, бывает так, что наши желания сбываются быстрее, чем можно было предполагать. Но кроме того, со строго формальной точки зрения я больше не имею права вас лечить.