Целитель 12
Шрифт:
«Альфа»
Луна, Море Дождей, ДЛБ «Звезда»
Федор Дмитриевич Дворский принадлежал к тем людям, кому было дорого одиночество. Наверное, потому что он любил думать, а сей таинственный процесс требовал тишины и сосредоточения.
Шумная, веселая компания и ретрит несовместимы.
Впрочем, не стоит думать, будто Федор Дмитриевич избегал вечеринок и прочих гулянок, до которых охочи ребята и девчата. Нет, он любил посидеть с друзьями,
Ему хватило одного года совместной жизни, чтобы понять: в семье думать некогда. Жена и дети плодили проблемы со страшной силой, и их надо было срочно решать.
Достать удобные туфельки для старшенькой Ларисы… Записать в секцию средненького Володю… Устроить в садик младшенькую Инночку… Купить шубу Римме, которую сами дети называли «заставлятелем»…
Федор Дмитриевич очень любил их всех, даже Римму, но и уставал от них изрядно. Спасение пришло неожиданно, в лице давнего товарища — служили вместе. Однополчанин позвал «сержанта Дворского» на зимовку в Антарктиду.
Самое забавное, что решающий голос в выборе новой жизни принадлежал супруге. «Зимуй, зимуй! — энергично заявила Римма. — Полярникам много платят, а ты еще подарочков нам привезешь из заграницы!»
И отправился Федор Дмитриевич покорять Южный полюс и окрестности — на станцию «Новолазаревская». Поначалу смутно было и непривычно, но ветра ледяного континента живо освежили бытие. Дворский окреп духом, и ему чрезвычайно понравился новый уклад — полгода дома, с семьей; полгода вдалеке.
Можно, конечно, съедничать, сказать, что Федор сбегал от супружеского долга, зато он перестал хоронить собственные идеи. Теперь времени хватало и на себя, и на родных, а в душе, наконец-то, наступило равновесие.
Всякое, конечно, бывало, вплоть до скандалов и сцен, тем не менее… Пусть у него не все ладилось с женой, но вот у детей он пользовался полным доверием. Даже когда Инночка родила не от мужа, а от любимого, об этом стало известно только Федору Дмитриевичу.
А какие испытания выпадали в обе зимовки на станции «Восток»! Мало того, что там остро не хватает кислорода, как на вершинах Кавказа, а воздух сухой, будто промокашка, так еще и холод почти космический, под минус девяносто! А когда случился пожар, и сгорела ДЭС, полярники грелись у самодельных буржуек… Всё в те невыносимо долгие месяцы колебалось на грани между тем и этим светом.
Но даже та студеная полярная ночь чудилась теперь простым житейским приключением. Дворский усмехнулся, и покачал головой — гермошлем остался недвижим, будучи составной частью скафандра, его жесткой кирасы.
Как он поддался уговорам Бур Бурыча, непонятно. Хотя чего тут неясного? Мальчишество взыграло! Космический полет — это испытание, это вызов! А уж на Луну…
Вздох вышел до того глубок, что отозвался в чутком микрофоне.
— Чего развздыхался? — зазвучал в наушниках бодрый
— Не верю, что взаправду! — признался Федор.
— У-у! Это дело известное. Привыкнешь.
— А ты сам-то как? Привык?
— Честно? — издал смешок Кудряшов. — Привыкаю!
— Внимание, идем на посадку, — вмешался голос пилота.
— А буровая наша? — мигом обеспокоился Борис Борисович.
— На базе уже, местная «элкашка» доставила…
За иллюминатором полыхала Луна — именно так, с большой буквы. Теперь это не размытый кружок в небе, бледно отражающий солнечный свет, а иное небесное тело, почти что планета, целый мир. Хотя и чужим его не назовешь. Луна — она как бы своя, земная…
Внизу, очень близко, проплыли вершины лунных Апеннин — округлые, желтые с коричневым. Извилистой тенью скользнул в сторону каньон Хэдли Рилл, мелкие оспинки разошлись внушительными кратерами…
Посадочный модуль замер, вздрагивая, и медленно осел в редкую тучу пыли.
— Сели! Всё, товарищи, топайте маленькими шагами для всего человечества!
— Спасибо, что подбросили, хе-хе!
Федор сидел ближе к внешнему люку, он и вышел первым. Кое-как обвыкший в невесомости, лунной тяжести он обрадовался — сразу всё стало на свои привычные места. Вот низ, вот верх.
Цилиндры базы, опрятно присыпанные реголитом, узнавались по серебристым округлым тамбурам, а еще по большой решетчатой антенне — ее сверкающая в солнечных лучах тарелка медленно разворачивалась в сторону Земли.
Черное небо будто пригасло — в космосе царила одна-единственная звезда по имени Солнце, все прочие светила утухли. Зато уж родной желтый карлик шпарил всем спектром, сиял прямой наводкой. И никакой акварельной размытости — видимость предельно четкая и резкая, а границы теней словно лезвием вспороты.
— Кажется, нас встречают, — надавил в ухо голос Бур Бурыча.
Федор Дмитриевич неловко покачнулся, и едва не упал, постигая минусы здешней «силы легкости».
От базы катил странный аппарат на сквозистых шаровидных колесах. Больше всего он походил на клетку, в которую заперли аккумуляторы, двигатели, баллоны, а на самом верху каркаса трясся легкий навес на хрупких стойках. Под ним белел человек в толстом скафандре, и мотал рукой в жесте привета.
— Здорово, земляне! — прорвался в наушники незнакомый голос. — Я — Паша, здешний техник. Цепляйтесь, подброшу!
Бурильщики ухватились за раму.
— Это «Муравей»! Немножко экскаватор, немножко бульдозер, тягач, грейдер и так далее. Сейчас мы вон на тот холм заедем, увидите…
«Муравей» с разгону взобрался на пологую возвышенность, и Федору открылся простор Моря Дождей.
— Видите светлый квадрат? Это мы с «Мурашом» буровую площадку готовили, весь реголит сгребли…
— А гравиразведка? — не утерпел Бур Бурыч. — Вели?
— А как же! Обязательно! Всей базой бегали с гравиметром. Здесь, где расчищено — самая аномалия! И тепловой поток пиковый, и магнитометр зашкаливает…