Цецилия
Шрифт:
Эмигранты как будто уносят с собой в изгнание атмосферу, которой дышат. Для них отечество, ими оставляемое, остается всегда на той же точке, на которой они его покинули. Время идет, но они не подвигаются вперед. Наконец они возвращаются и видят, что отстали на все то время, которое провели вне отечества, встречают другие отношения, других людей, другие идеи, которых не хотят признать и которые не признают их.
Республика уже была готова обратиться в монархию, а первый Консул в Императора. Все подготовлялось к этому великому событию, против которого протестовали заграничные роялисты. Поэтому-то всякий роялист, соглашавшийся служить под консульским знаменем, всякая женщина
Нельзя не согласиться, что и старуха, которой оставалось прожить несколько дней, и молодой человек, перед которым была целая будущность, не могли равнодушно смотреть на свое положение. Генрих видел всех товарищей капитанами, перед маркизой де ла Рош-Берто ежедневно проезжали в каретах, снова начинавших украшаться гербами, ее старые друзья, получившие во время империи более, нежели потеряли во время революции. Мало-помалу Генрих свел знакомства с молодыми людьми. Маркиза возобновила свои дружеские отношения с некоторыми из своих прежних знакомых. Соблазнительность славы, заманчивость богатства тайно подкапывали политические верования, слишком незрелые у Генриха, слишком ветхие у маркизы. Но они не осмеливались еще открыть свои мысли друг другу. Один своей неиспорченной душой, другая разочарованным сердцем поняли, что их присоединение к правлению Бонапарте будет отступничеством, оба, однако, имели к нему предлог, который считали уважительным. Этим предлогом, извинявшим честолюбие Генриха и эгоизм маркизы, была любовь их к Цецилии.
В самом деле, что стало бы с Цецилией, бедным ребенком, жених которой не мог ни на что надеяться в будущем, а бабушка не имела состояния?
Между тем открыли, что Бонапарте не неизвестный корсиканец, не солдат, не офицер-выскочка, как говорили прежде, а что Бонапарте происходит от одной из древнейших фамилий Италии, что один из его предков был в 1300 году Подестою Флоренции, его фамилия четыреста лет тому назад записана в золотую книгу в Гаире, и его дед, маркиз, как говорили чистые роялисты, Бонапарте, описал осаду Рима констаблем Бурбонов.
Можно было найти причину гораздо более уважительную, нежели все другие: то, что Наполеон гениальный человек и что всякий гений заслуживает места, которое народ позволяет ему занять, хотя после него народ может и возвратить это место тем, у кого оно было похищено.
Кроме того, говорили еще, что Бонапарте вне всех обвинений в революционных насилиях, и это было тогда справедливо, потому что он еще не запятнал своих рук кровью Бурбонов.
Никогда не делали предположений о будущности Цецилия и Генрих, и однако, следуя симпатическому влечению, родившемуся у них друг к другу при первом взгляде, которое увеличивалось в течение полугодового знакомства и свиданий еженедельных в Англии, ежедневных — во Франции, — молодые люди поняли, что принадлежат друг другу; нужно ли им было делать предположения и размениваться обещаниями? Увидевшись, они, подобно Ромео и Джульетте, в глубине сердца дали себе одну из тех клятв, от которых может освободить одна смерть.
Когда же говорили о будущем, каждый из них говорил «мы», вместо «я», вот и все.
Но это будущее могло быть только в том случае, когда Генрих и маркиза присоединятся к новому правлению. Мы уже сказали, что Генрих мог ожидать состояния только от своего дяди, состояния, приобретенного торговлей, из-за которой
Перемена Цецилией отцовских убеждений была меньшей важности: положение женщины всегда зависит от мужчин и от обстоятельств; но она понимала, что, оставшись с прежними взглядами, она будет живым упреком Генриху. Поэтому, когда бабушка сказала, что ей предлагают вступить в штат императрицы, то Цецилия отвечала, что она еще так молода и неопытна в делах политики, что не может иметь своей воли, а будет повиноваться во всем своей бабушке.
Зная нерешительность, в которой пребывал Генрих, она поспешила в тот же день передать ему и вопрос, сделанный ей бабушкой, и ответ ее, радуясь, что может пожертвовать для своего возлюбленного чем бы то ни было, даже совестью.
Генрих только этого и ждал; он побежал к своему другу, который обещал способствовать помещению его в военную службу, и объявил свое согласие на его предложение; вечером впервые говорили громко при маркизе об общей будущности, как можно было надеяться, вдвойне блистательной по положению супругов, — Генриха, следующего в армию за императором, Цецилии, живущей при императрице в Тюильри.
Когда Генрих ушел, и Цецилия, по обыкновению, подошла проститься с бабушкой, лежавшей уже в постели, маркиза взяла ее за руку и, улыбаясь, сказала:
— Ну, что, каково кажется тебе это будущее в сравнении с тем, которое готовила тебе твоя мать?
— Ах, — отвечала Цецилия, — если бы Эдуард был Генрихом!
Она удалилась в свою комнату в слезах, потому что имя ее матери было произнесено с упреком, а ей казалось, что никто не имеет права упрекать ее мать в чем бы то ни было.
В самом деле, кто мог ручаться за эту будущность? Конечно, военная служба была заманчива, но, особенно в это время, опасна; конечно, быстро подвигались в чинах, но потому, что смерть никого не щадила. Каждое сражение поглощало тысячи. Цецилия знала Генриха: он захочет достигнуть какой-нибудь цели, для его мыслей не будет преград. Что станется с нею, если Генриха убьют? Поэтому она не без основания думала, что с Эдуардом неизвестность в маленьком загородном домике, подобном Гендону, была бы счастьем, если бы, как она сказала маркизе, Эдуард был Генрихом.
Два дня спустя Генрих явился в прелестном мундире гвардейского корнета; это давало ему чин поручика в армии; такое начало было милостью.
Цецилия была представлена супруге Людовика Бонапарте и рассказала ей все несчастья своего семейства; всем известно превосходное сердце этой женщины, приобретшей народность под именем королевы Гортензии; она обещала покровительствовать молодой девушке и поместить ее к императрице.
Так, по-видимому, все шло как нельзя лучше для молодых людей; ждали только исполнения обещания, данного дочерью Жозефины.
Но в это время по улицам Парижа разнесся страшный слух: герцог Энгиенский был расстрелян в Венсенских окопах.
В тот же день Генрих Сеннон подал в отставку, а Цецилия написала Гортензии Бонапарте, что она возвращает ей ее слово и это место может быть отдано кому-нибудь другому.
Оба сделали это, не посоветовавшись друг с другом, и когда вечером, колеблясь, рассказали они один другому то, что ими было сделано, то любовь их увеличилась уверенностью, что они более, нежели когда-нибудь, достойны друг друга.