Царевна Софья и Петр. Драма Софии

Богданов Андрей Петрович

Учитывая качество работы русской контрразведки, можно смело сказать, что эффективно шпионить у Нёвилля шансов не было, — даже о сути переговоров России с Пруссией и Швецией он ничего не узнал. Зато его контакты с канцлером Василием Голицыным, а затем с пришедшими к власти «петровцами» были необыкновенно активными. О задаче Нёвилля можно только догадываться. После недавнего скандала в Париже, когда русские великие и полномочные послы — князь Яков Фёдорович Долгоруков «со товарищи» не оценили французских манер приема послов, несовместимых с достоинством представителей великой державы^{44}, требовалось осторожно выяснить возможность дальнейших связей.

Версия Нёвилля о его

работе на «короля-солнце» не выглядит такой уж невероятной, если предположить, что непосредственное столкновение русских и французских дипломатов во многих странах убедило французскую администрацию, и особенно посла в Речи Посполитой де ла Бетюна, в невозможности обойтись в решении европейских проблем без России. Тем более что действия через третье лицо оказались неудачными. Датский посол Гильдебрант фон Горн, привезший князю В.В. Голицыну французский план коалиционной войны со Швецией и подписавший в этих видах выгодный канцлеру русско-датский договор, был переигран «московитами», которых он желал поучить «европейской конъюнктуре». Голицын использовал эти переговоры для давления на Швецию, которую заставил продлить мир на русских условиях^{45}.

Нёвилль, при всем своем презрении к «московитам», если и был тайным дипломатом Франции, то действовал осторожнее. И всё-таки, хотя мы ничего не знаем о привезенных им предложениях, очевидно, что и он попался в сети Голицына. «Дипломатический агент Франции» был полностью убежден, что канцлер является лучшим другом его страны и даже поборником католицизма!

Князь Василий Васильевич действительно старался дать католической эмиграции в Москве равные права с лютеранами и кальвинистами, он допустил в Россию иезуитов — но именно в русле выгодной России (и противной ордену Иисуса) политики веротерпимости^{46}. Как раз с бранденбургским послом Чапличем, о миссии которого якобы должен был выведать Нёвилль, канцлер договорился о пропуске в Россию гугенотов, которые сотнями тысяч бежали из Франции после отмены Людовиком XIV Нантского эдикта и фактического возобновления им религиозной войны.

Об этом Нёвиллю знать не следовало — и он, судя по Запискам, ничего об этом не узнал. Зато Франции Голицын, этот, по мнению Нёвилля, «страстный поклонник» Людовика XIV, этот московит с «французским сердцем» желал провалиться в тартарары — она была союзником Османской империи и de facto служила главной помехой созданной немалыми трудами Голицына Священной лиги России, Священной Римской империи германской нации, Польши и Венеции… Записки показывают, что Нёвилля канцлер убедил в обратном.

Как и всех других западноевропейских путешественников, в Москве француза остро интересовали вопросы торговли с Россией. И здесь он настолько поддался влиянию Голицына, что всерьез поверил, будто выгоды от развиваемой правительством регентства транзитной торговли с Востоком (и Цинской империей в частности) предназначены для иностранцев. Между тем французских иезуитов, приехавших в Россию в январе 1688 г., за полгода до Нёвилля, с целью разведать русский путь в Китай, канцлер дальше Москвы не пустил и отправил восвояси.

Более того, князь Борис Голицын, в отличие от Василия Васильевича стоявший на близких французским интересам позициях, «не показался» Нёвиллю в сравнении с великим канцлером. Однако именно правительство Нарышкиных, с которым французский авантюрист, если он действительно был агентом своего короля, столь опрометчиво не вступил в переговоры, вскоре проявило свою малую заинтересованность в Священной лиге и практически отказалось от активности на юго-западе, сдавая завоеванные канцлером позиции.

Записки Нёвилля демонстрируют, как князь Василий Васильевич, несмотря на обострение борьбы за власть во дворце, отвлекшей от дипломатии и Софью, и ее противников, мог, всего лишь

мимоходом побеседовав с любопытным иноземцем, блестяще подготовить почву для дипломатической игры с Францией, которую его преемники не смогли реализовать. Это объясняется и разным качеством государственных деятелей регентства Софьи и «петровцев», и их в корне различной ценностной ориентацией.

Борис Алексеевич Голицын, единственный из «петровцев» вникавший во внешнеполитические дела, был оклеветан перед царицей Наталией Кирилловной и Петром. Посольский приказ под формальным руководством брата царицы Льва Кирилловича Нарышкина (1690–1702) был оставлен без внятной политики, внешнеполитические успехи были принесены в жертву властолюбию семейного клана. Борису Голицыну, как справедливо заметил Нёвилль, оставалось лишь пить горькую.

Контраст между правительствами регентства и Нарышкиных был разителен. Нёвилль заметил его, несмотря на то, что большую часть сведений о делах Софьи и ее сторонников (даже о внешности в характере царевны) получил от победивших «петровцев». Если рассказы о преобразовательных планах Василия Голицына и о китайской миссии Спафария были получены французом из первых рук (и переданы в меру их понимания), то остальные сообщения Записок по истории России 1682–1689 гг. были измышлениями придворных интриганов, старавшихся всячески опорочить повергнутых врагов.

Сведения Нёвилля о Московском восстании 1682 г. и злодейской роли в нем Софьи, о заговоре на Петра и его семью в 1689 г., о Крымских походах в значительной степени ложны, но не фантастичны. Главное даже не в том, что среди вымыслов попадаются реальные факты — француз передает рассказы, действительно ходившие по Москве, версии, настойчиво распространявшиеся победившей группировкой.

Благодаря Нёвиллю мы можем проследить самое начало образования тех представлений о регентстве Софьи, которые затем внушались народу на протяжении трех столетий и которые на тех же страницах опровергаются собственными впечатлениями путешественника, заставшего в Москве последние недели правления царевны и ее друзей.

Ценность положительных отзывов Нёвилля о личности, делах и планах Василия Васильевича Голицына особенно велика, учитывая резко отрицательное отношение самого автора к Московии и московитам. Имея мало возможностей наблюдать быт и нравы россиян, Нёвилль широко использовал рассказы жителей Немецкой слободы, а возможно, и иностранных резидентов или их служащих в Москве.

Вряд ли стоит сердиться на ехидного и колкого француза, ирония которого не скрывает опасливого отношения к поднимающейся на востоке державе. Он насмехается над российской армией — но подробно описывает ее походы, прогремевшие в европейских газетах^{47}; не верит на словах в развитие русской торговли — но помнит об отлично налаженном ямском сообщении с Сибирью…

С чужих слов Нёвилль издевательски описывает Софью и хвалит юного Петра, но он правдив в своих впечатлениях — и со страниц Записок выглядывает страшный образ кровожадного детины с трясущейся головой и бегающими глазами. А ведь приход к власти «петровцев» спас дипломатическую карьеру автора, которого отправленный в ссылку Голицын не успел использовать во благо России, как он использовал Горна и иных эмиссаров Запада, вознамерившихся «учить московитов» «европейской конъюнктуре».

Более того, свержение правительства регентства означало такой успех Франции, о котором Нёвилль, если бы он выполнял секретную миссию, не мог и мечтать: международное значение России упало, Священная лига, участники которой только и ждали, как бы с наибольшей выгодой заключить с османами сепаратный мир, вскоре развалилась, а десятилетие спустя восточная держава надолго превратилась в служанку чуждых ей интересов, страну, в которой высшей наградой можно было считать производство в «немцы».