Царёв город
Шрифт:
Первая встреча Ирины и Бориса со Щелкаловым произошла вскоре после коронации. Ирина искала деньги для строительства городов.
— Деньги, вестимо, государева казна дает, — начал говорить Щелкалов.—А казной той ведает Ленивый приказ...
— Его и впряме так на Москве зовут, — объяснил Борис Ирине.
— Я бь; его еще воровским назвал. Мыслимо ли дело, скоро сто лет минет, как в Казенном приказе Головины хозяева. Один Петька что стоит, а теперь и Володька-плут тут. Первый из царевой казны ворует, второй — из государственной. Иван Васильич, покойничек, и так государеву казну вконец расстроил, а теперь эти двое
— Как это не дадут?! — Ирина подняла голову. — Если государь прикажет...
— Петька-казначей пошлет вас в думу, а там его сторонники— Мстиславский и Шуйский. Они на повеление Федора Иваныча одной ноздрей не чихнут. Они только тебя, Борис Федорович, побаиваются, да и то только пока.
— А вот почему. Вспомни, кто при коронации государя шапку Мономаха нес?
— Шапка та давно у нас символом власти чтется, и он, сей Петька, как бы ее, эту власть, государю даровал. Дескать, бери, царевич, но если не удержишь, прости,— отниму обратно. Вот он как себя мнит! Теперь вся власть в думе у Мстиславского, а он тебя, Борис Федорович, ненавидит. И ждут они с Петькой, чтоб по тебе ударить. И ударят, если ты шею подставлять будешь.
— Смело говоришь, Щелкалов!
— А мне терять нечего! Я ваш наставник, и коль вас Петька угробит, то и мне сего не миновать.
— Уж коль наставник, то наставь, как быть нам?
— Надо упреждающие удары делать! И хитрые удары. Пусть государь прикажет: думе проверку казны сделать. Ты с этим указом приходи в думу и потребуй девять проверщиков. И все пусть будут они сторонники Головиных.
— Такое бывало не раз, — сказал Годунов хмуро.— Что толку?
— Нам важно, чтоб дума постановление вынесла. А как только сие случится, то государь пусть предложит добавить в ревизию Спирьку, а ты предложь меня. Им назад ходу не будет, и тогда... Уж как я раскручу Головиных, как раскручу!
[
Так оно и случилось- Дьяк Щелкалов раскрутил дела Казенного приказа, ревизия выявила, что Петр Головин похитил шестьдесят тысяч государственных денег, а Владимир Головин залезал в цареву казну.
Боярский суд приговорил главного казначея к смертной казни, а Владимира Головина изгнали со службы, лишили чинов и имущества и сослали в ссылку на Белозеро. Мишка Головин оказался проворнее брата и убег в Польшу.
Партия Мстиславских и Шуйских пошатнулась, накренилась. Вот тогда и назвал Мстиславский Щелкаловых окаянными дьяками. И было за что. Щелкалов уговорил больного Романова отдать свои полномочия Годунову, и тот стал фактически во главе партии Романовых. Шуйский, испугавшись этой силы, отошел от Мстиславского. Главному опекуну царя пришлось спасать, свою голову. Он ушел из думы, передав свой пост сыну.
Молодой Мстиславский оказался хитрее отца. Он свято чтил государя, слушался государыню, подружился с Годуновым. Все свои силы он решил бросить на Щелкаловых. Да придумал так умно, что вместе с окаянными дьяками можно было свалить не только Романовых, Годуновых, но и Ирину- А без них Федор Иванович не стоил бы и гроша.
II
Данила Сабуров приехал домой, помылся в бане, поужинал в семье, а утром прямехонько направился
Тогда Сабуров стал проситься на прием к царице, дабы передать ей грамоту с Кокшаги. Данила рассчитал тонко: грамоту могли принять просто так и в Разрядном приказе, но разве могла любопытная Ирина пропустить рассказ о крепости из уст князя и воеводы? Принимали его по-простому во дворце Бориса Годунова. Царь все еще болел, и его перенесли из тесных и душных кремлевских палат к шурину в светлые, солнечные комнаты с видом на Москву-реку. Когда Сабуров вошел, он увидел чисто семейную картину. Царь сидел в низком кресле, спиной к окну. Одет просто — льняная толстая, длинная до пят рубаха, на острые колени наброшена большая шаль. Ирина сидит за пяльцами, вышивает образ Спаса Нерукотворного. Годунов в удалении справа сидит у стола, читает свитки. Дьяк Спиридон что-то пишет.
Данила шагнул к государеву креслу, хотел упасть на колени, но царь поднял руку, замахал ею.
— Садись, князь, будь как дома. Я поправляться стал— порадуй меня. Говорят, у тя грамота от Ноготкова воеводы?
Сабуров выхватил из рукава свиток, протянул царю-
— Дай, князь, грамоту сюда, — Ирина протянула руку через пяльцы. — Чай, это мой город строится, мне и читать.
Царица читала медленно, в комнате наступила тишина. Царь нарушил ее.
— Инородцы все еще бунтуют?
— Усмирились пока, государь. Землю для города продали добровольно, за малую цену, строить крепость многие пришли.
— Вот как! А я думал, они лютые.
— Всякие, государь. Бывают и лютые.
— Что про ногайского мурзу слышно? — спросил Годунов.
— Хотел было полк Гагина-Великого в ночи перерезать, да черемисская девка одна упредила. Князь более тысячи всадников из пищалей порешил.
— Вот как! С чего бы это черемиса нам радеть стала?
— Ас того, мой братец, — Ирина прервала чтение,— что посылали мы туда людей божьих с добротою и ласкою Они, чай, не звери — понимают. Спасибо, князь, что напомнил мне об этом. Обещала я благочинному Иоахиму написать указ, дабы всех русских беглых людей, которые в тех местах государю служить захотят, простить. И надо же, запамятовала.
— Нехорошо, Иринушка, — Федор покачал головой.— Ты теперь царица, а царско слово— это кремень. Я помню, ты мне про этот указ говорила. Спиридон, пиши немедля...
Дьяк глянул на Годунова, тот развел руками. Спиридон отложил свиток, взял лист чистой бумаги, начал писать указ. Время на это ушло немного, и дьяк поднес Федору свиток, столик с чернильницей и пером. Царь взял перо, обмакнул в чернила. Совсем хотел было подписать указ,
но Годунов сказал:
— Повремени, государь. Надо бы узнать, много ли там
беглых людей?
Царь задержал руку с пером на весу.
— Да более чем надо, Борис Федорович, — ответил Сабуров.
— Поясни?
— У меня из вотчины полторы сотни мужиков убежало,— соврал Данила. — А ежели указ будет, то я совсем нищ окажусь.
— Не прибедняйся, княже,—сурово заметила Ирина.— У тебя, я знаю, вотчины о семи местах, и мужиков в них хватает. А коли и утекут малость — царским городам польза. Подписывай, Федя.
Царь снова ткнул пером в чернила и поднял руку.