Царь Давид
Шрифт:
…Мой Владыка, разомкни мои губы, и мои уста возвестят Твою славу. Ведь Ты не желаешь, чтобы я принес жертвоприношение, всесожжения Ты не желаешь. Жертвоприношение Богу — сокрушенный дух. Кроткое и удрученное сердце Бог не отвергнет…» (Пс. 51 [50]: 1—19).
Чрезвычайно показательно, с точки зрения комментаторов, то, что Давид здесь настаивает, что он совершил грех перед Богом, а не перед людьми, то есть не считает, что Вирсавия была в момент их близости женой Урии. Вновь и вновь напоминает Давид Богу, что он — только человек, и, как всякий потомок Адама и Евы, не всегда способен совладать со своими страстями и управлять сидящим внутри каждого человека «змеем-искусителем» — животным началом.
«И сказал Натан Давиду: и Господь снял грех твой — ты не умрешь. Но так как ты дал повод врагам Господа хулить Его этим делом, то умрет сын, родившийся у тебя…» (II Сам. 12:13–14).
О том чувстве счастья и облегчения, которое охватило его, когда Нафан произнес эти слова, Давид поведал в 32-м [31-м] псалме:
«Счастлив тот, чей проступок прощен и заблуждение забыто. Счастлив человек, которому Господь не вменяет греха, ибо нет в душе его коварства. Когда я безмолвствовал, болели мои кости; от боли ревел я весь день. Ведь днями и ночами тяжело давила на меня Твоя рука; моя свежесть превратилась в летнюю сушь…» (Пс. 32: 1–4).
Но и после этого Давид помнил о совершенном им грехе и еще не раз упоминал о своей вине перед Богом в различных псалмах.
Все эти события, согласно еврейским источникам, происходили в «десять грозных дней» между новогодним праздником Рош а-шана и Судным днем, когда человек силой своей молитвы, раскаяния и добрыми делами может отменить вынесенный ему приговор Небес. Добрую весть о прощении Нафан приносит царю сразу по окончании Судного дня, который обычно приходится на вторую половину сентября.
Таким образом, жаркое, дышащее страстью лето кончилось. Наступила осень, а Равва все еще продолжала стоять. Ее штурм опять было решено отложить до весны. А зимой 2911 года по еврейскому летосчислению (849 г. до н. э.) Вирсавия родила Давиду сына…
Родившийся у Вирсавии ребенок оказался болезненным и слабым, и повитухи с самого начала поняли, что его не выходить. Когда об этом доложили Давиду, он решил попытаться силой молитвы спасти сына.
О том, как дорог был Давиду этот младенец, рожденный подлинно любимой им женщиной, свидетельствует то, что, как только ему доложили о болезни ребенка, Давид наложил на себя строгий пост, а ночи проводил, катаясь по земле, чтобы собственным унижением и муками выпросить для ребенка жизнь. Все попытки придворных утешить царя, убедить его прервать затянувшуюся голодовку окончились ничем, и это невольно напугало слуг Давида — никогда прежде они не видели своего господина в таком горе, находившегося буквально на грани помешательства.
Но на седьмой день после рождения ребенка случилось неизбежное — он скончался. Скончался, не дожив одного дня до обряда обрезания, символизирующего союз еврейского народа с Богом, а потому и не получив имени. В самой смерти этого сына царя было что-то зловещее — мрачное предсказание пророка Нафана явно начинало сбываться…
Растерявшиеся слуги не знали, как сообщить Давиду о случившемся. Ведь если, считали они, царь так убивался по младенцу, когда тот был жив, то кто его знает, как он воспримет известие о его
— Что, умер ребенок? — спросил он напрямую и, услышав, что младенца больше нет, снял перепачканное землей платье, выкупался, надел чистые белые одежды и направился в Переносной храм, чтобы принести там жертвы и еще раз помолиться.
Вернувшись, Давид немедленно попросил накрыть для него стол и с аппетитом стал есть, наверстывая упущенное за семь дней поста. Это его поведение вызвало при дворе совершенное недоумение, и многие решили, что, услышав известие о смерти ребенка, Давид и в самом деле лишился рассудка — пусть и иначе, чем это ожидалось вначале. Однако Давид не видел в своем поведении ничего странного. Напротив, с его точки зрения, оно было вполне рациональным, что он и объяснил слугам:
«И сказали ему слуги его: что это значит, что ты так поступаешь? Из-за ребенка еще живого постился ты и плакал, а когда ребенок умер, ты поднялся и ел хлеб? И сказал он: пока ребенок жил, я постился и плакал, ибо думал: кто знает, может быть, помилует меня Господь и ребенок останется жив. А теперь он умер, зачем же мне поститься? Разве я смогу возвратить его? Я иду к нему, а он ко мне не возвратится» (II Сам. 12:21–23).
Если верить устному преданию, смерть сына стала для мечтавшей о ребенке Вирсавии страшным ударом. В какой-то момент она решила, что за ее грех измены Урии отныне все ее дети будут обречены на смерть, и стала отказывать Давиду в близости.
Однако, по версии мидрашей, царь сумел убедить ее, что они обязаны продолжить любить друг друга, так как через пророка ему было открыто, что именно сыну, который родится у него от Вирсавии, он и должен будет передать бразды правления государством.
Разумеется, у исследователей, стоящих на позициях библейской критики, это предание вызывает исключительно иронию. Они видят в нем лишь еще одно доказательство расчетливости Вирсавии, ставшей любимой женой царя: зная о той страсти, которой пылает к ней Давид, она поставила передачу престола ее будущему сыну в качестве условия их близости. Библейский текст, впрочем, не дает никаких оснований ни для тех, ни для других домыслов; он как всегда прост и информативен:
«И утешил Давид Бат-Шеву, жену свою, и вошел к ней и спал с нею; и родила она ему сына, и нарекла она ему имя Шломо. И Господь возлюбил его. И возвестил о том, через пророка Натана, и он нарек ему имя Йедидья (любимый Господом) ради Господа (который любил его)…» (II Сам. 12:24–25).
Как видим, из текста прямо следует, что о том, что именно родившийся у Вирсавии сын Соломон (Шломо) станет его наследником, Давид узнал от Нафана уже после его рождения. Об этом пророчестве он и будет вспоминать потом, в конце жизни, в разговоре с сыном:
«И было ко мне слово Господне сказано: много крови пролил ты, и войны большие вел ты; не должен ты строить дом имени Моему, потому что много крови пролил ты на землю передо Мной. Вот сын родится у тебя, он будет человек мирный. И дам Я ему покой от всех врагов его вокруг, поэтому Шеломо будет имя его. И мир и тишину дам Я Исраэлю в дни его. Он построит дом имени Моему, и он будет Мне сыном, а Я буду отцом ему…» (I Хрон. 22:8—10).
Само имя Шломо, транскрибированное авторами синодального перевода как Соломон, в сознании человека, владеющего ивритом, мгновенно вызывает ассоциации со словом «шалем» («цельный», «неделимый»), а значит, и словом «Иерушалаим» («Иерусалим» — «ир шалем» — «единый город»); а также со словом «шалом» — «мир».