Царь, царевич, король, королевич...
Шрифт:
— Костя, где ты, малыш?! — тревожно воскликнул Холмс. Я покружился рядом, и сел ему на нос. Холмс успокоился и укоризненно сказал Кубатаю: — Генерал, стоило ли так... с полицией...
— Стоило, стоило, — хохотнул Кубатай.
— Что ж, вам виднее, — неохотно произнес Холмс. И мы, в молчании, поехали. Народа в тамбуре не было, видно все пингвина боялись. Да и в вагоне через пять минут никого не осталось. Но мы туда не пошли, потому что Холмс как всегда дымил своей трубкой, давая время от времени
— Милиция — это мелочь... мусор, как метко сказал Смолянин, — веселился Кубатай. — Не то должно нас волновать! Стас! Как он захватил власть? Вот в чем вопрос! Давайте все подумаем!
Взрослые задумались. А я спорхнул с носа Холмса — очень уж там табаком воняло, подлетел к окну и стал любоваться пейзажем.
В Москве я был давным-давно, еще маленьким. И теперь разглядывал пригороды, мимо которых мы проезжали, пытаясь сообразить — настоящая это Москва, или нет.
Вроде настоящая. Дома большие, люди все не ходят, а бегают, на каждом перекрестке торчат комки...
Электричка притормозила на какой-то станции, и в наш тамбур влетел молодой мужик с огромным чемоданом. Был он таким запыхавшимся, что пингвина даже и не заметил. Улыбнулся радостно и сказал:
— Еле успел! На последней секунде!
— Гонишь... — меланхолично ответил Смолянин. Мужик слегка смутился, но разговор продолжил:
— Вы, небось, приезжие?
— В какой-то мере, — осторожно ответил Холмс.
— Из провинции. За товаром. — вынес диагноз мужик. Все промолчали. И он, приняв молчание за согласие, вкрадчивым голосом предложил: — Хотите, великолепную вещь предложу?
Все молчали.
— Набор посуды! — похлопывая по чемодану продолжал мужик. — Швейцарский! Нержавеющий! Вилочки для куропаток, щипчики для фазаньих язычков, специальная кастрюлька для варки перепелиных яиц...
— Яйца любишь? — вступил в разговор Кащей. Мужик повернулся и впервые заметил, с кем он едет. Лицо его побледнело, он сглотнул и тихо сказал:
— Нет... никогда не ем. В них холестерина много!
— Ах, холестерина тебе много! — Кащей похлопал крылышками по бокам. — Тебе яйца наши не нравятся?!
Тут электричка притормозила, и мужик со своим чемоданом вылетел из тамбура. Пулей.
Все развеселились, и до Москвы мы ехали без приключений. Когда поезд медленно втянулся на вокзал, взрослые вышли, а я выпорхнул из вагона. Выпорхнул и сразу почувствовал знакомый с недавних пор запах. У мухи-то обоняние — ого-го! А милиционеры пахнут своеобразно, для мухи чем-то даже приятно... Через мгновение я их и увидел.
На перроне стояло штук двадцать милиционеров с дубинками, наручниками и автоматами. Все они хмуро смотрели на нас.
— Ох... — убитым голосом произнес Кубатай, обмякая. — Совсем забыл, что в двадцатом веке
Один из милиционеров поднял мегафон и заорал:
— Руки вверх! Шаг вправо, шаг влево — попытка к бегству! Взмах крыльями — провокация! Бросай оружие!
Ватсон тоненько охнул, стал медленно оседать и, наверное, упал бы, не подхвати его на руки Шерлок Холмс.
Кубатай преобразился. Грудь его выгнулась, как Дворцовый мост в Санкт-Петербурге, глаза метнули огонь, усы стали медленно приподниматься.
— Никогда, — воскликнул генерал, — никогда Кубатай не бросал оружия!
Положение было хуже некуда. Московские милиционеры явно обиделись за своих мытищинских коллег. И тут Смолянин, нервно комкая юбку, заголосил:
— Люди добрые! Помогите! Честных людей обижают! Животных мучают! Помогите!
Я, конечно, догадывался, что это нам не поможет, но все-таки от смолянинской отваги стало приятно.
— Считаю до трех! — продолжал кричать милиционер. И торопливо начал считать: — Раз, два, два с половиной...
— Отставить! — раздался вдруг чей-то тонкий голос. Ватсон встрепенулся и начал озираться. А я, благодаря своим мушиным глазам, сразу увидел маленького, лет восьми-девяти мальчика, который как раз вышел из соседнего вагона и наблюдал за происходящим.
А самое удивительное — что милиционеры его послушались! Опустили оружие... правда лица у них при этом стали — смотреть страшно!
— Товарищ мальчик! — дрожащим от ненависти голосом произнес милиционер с мегафоном. — Это преступники!
— Доложить как положено, — лениво ответил мальчик, поправляя воротник джинсовой курточки.
— А-а-а! — пропел милиционер, комкая мегафон. — Товарищ мальчик, разрешите доложить?
— Разрешаю.
— Майор Брайдер. Задерживаем опасных преступников, террористов. Напали на представителей власти... хулиганили...
Мальчик подозрительно посмотрел на нас, увидел пингвина... и заулыбался. Подбежал, храбро схватил Кащея за крыло-плавник, погладил, и заискивающе спросил у Кубатая: — Это... это ваш?
— Э-э-э... Наш! — смешался генерал.
— Ручной?
— Дрессированный, — кокетливо улыбаясь, сообщил Смолянин. — Орликом зовут!
— Здорово... А что они на вас так разозлились?
— Не знаем, — покривил душой Кубатай. — Шли мы, шли, никого не трогали. Мы — знаменитые цирковые артисты. Это — рыжий клоун Смолянин, а я — зеленый клоун Кубатай. Гастролируем по миру с Орликом... всем нравится. А тут напали, негодяи... Орлика хотели ударить!
Мальчик явно был из тех ненормальных юных натуралистов, у которых дома аквариум, клетка с канарейками, вольер с хомяками и пара дворняжек. Он побледнел, еще раз погладил пингвина и заорал на милиционеров: