C-dur

Ефимов Алексей

Еще один поворот – и…

JAMES DOUGLAS MORRISON

1943 – 1971

KATA TON DAIMONA EATOY

Окислившаяся медная табличка на простом каменном блоке.

Джим.

Ближе, чем когда бы то ни было.

Могила огорожена барьером по пояс, и вокруг по-прежнему ни одного граффити. На могиле цветы. Цветы мертвые и живые. Вокруг одного из букетов – лента с надписью «Lizard King», а рядом, прислоненное к камню – фото Джима, вечно юного Диониса. Сигарета, стихи, засушенная морская звезда – ему.

«KATA TON DAIMONA EATOY».

Это на греческом.

Джиму Моррисону от адмирала армии США Джорджа Стивена Моррисона. От отца, с которым Джим не общался в последние годы жизни, когда стал рок-иконой. Они были из разных Вселенных: отец воевал, командуя авианосцем, а сын пел антивоенные песни и говорил всем, что его родители умерли.

«ОН БЫЛ ВЕРЕН СЕБЕ».

В этих словах – весь Джим. В них любовь отца к сыну. В них сожаление и печаль, и – запоздалая гордость?

Сын стал легендой. Он до сих пор жив, спустя тридцать пять лет после смерти.

Смерть не одна для всех. Такие, как Джим, лишь сбрасывают физическую оболочку и живут дальше. Они будоражат сердца и умы, они вдохновляют, рядом, внутри, с нами, вне времени и пространства, – не старея и делая то, что делали раньше, когда были людьми из плоти и крови. Не каждому дана вечная жизнь, но избранным, и религия здесь не при чем. Джим был избранным. Он это знал. Но мог ли он знать, что и спустя тридцать лет будет по-прежнему петь песни, продавать пластинки, сводить с ума юных поклонниц и принимать цветы от тех, кто любит его? Все в слезах, девушки целуют его черно-белое фото. Они живут с осознанием того, что никогда не увидят его живым, не сходят на выступление, не смогут перенестись в прошлое. Они чувствуют боль. Они влюблены в призрака.

«Двадцать семь – столько он прожил и столько было мне четыре года назад. Проживи я еще хоть сто лет – что с того? Будет ли польза? Вспомнит ли кто-нибудь обо мне через тридцать лет после смерти? Вспомнит ли об Александре Беспалове, директоре мясоконсервного комбината, о котором изредка писали в газетах, в основном за его счет? Сколотив капиталец, он стал одним из слонов Дали на тонких паучьих ножках, гладким буржуем, в галстуке и костюме. Удобство бессмысленности. Путь в ничто, и как минимум треть пройдена. Сколько впереди – неизвестно. Нужно поторопиться».

Постояв у могилы и сделав несколько снимков, он двинулся к выходу. Прощаясь с Джимом, он дал себе слово вернуться сюда другим человеком – когда будет готов. Джим подождет. В вечности нет времени и пространства. Там ничего нет. Но мы хотим, чтобы было, нам так спокойней. Джим, ты слышишь меня? Есть ли там что-то? Ты так хотел это узнать.

Тишина.

Вот и ворота. За ними город живых. Он больше не хочет бродить меж надгробий. В следующий раз. После минут, проведенных с Джимом, он наполнен внутренним светом и хочет его сохранить. Он давно не чувствовал себя так хорошо. Покой и умиротворение. Созерцание бытия. Желание жить и двигаться дальше. Желание измениться. Сделать что-то стоящее. Принести пользу. Стать частью общего, вечного, бесконечного.

Он вышел на Boulevard De Menilmontant. Здесь жизнь шла своим чередом и люди куда-то спешили. Рассеивая туман, солнце бросало лучи с востока на запад. Туда лежал путь Саши. Площадь Нации, площадь Бастилии, по мосту через Сену, небольшой крюк к Сорбонне и Пантеону, возвращение на набережную, Нотр-Дам, снова по набережной, Дом инвалидов, Марсово поле, Эйфелева башня. Где-то

в пути – обед. Завтра Лувр, прогулка по Елисейским полям от площади Согласия до Триумфальной арки, Монмартр и, может быть, что-то еще. Послезавтра Версаль.

Примерно через полчаса он подошел к площади Нации. Предприняв тщетную попытку найти в путеводителе хоть какую-то информацию об этом месте, он обошел по кругу почти всю площадь, по часовой стрелке, пересек в общей сложности шесть или семь улиц (следовало идти против часовой стрелки, но он не сразу сориентировался на местности), и наконец свернул на нужную улицу, Rue du Faubourg Saint-Antoine, к площади Бастилии.

Он шел туда, где еще два с небольшим века назад стояла крепость-тюрьма – зловещий символ власти, павший, как и сама власть, после Великой французской революции. Давно нет Бастилии, сравняли ее с землей, не пощадив в порыве эмоций, но стоит дать волю воображению, как снова увидишь ее. Вот она, прямо перед тобой, в темной парижской ночи: леденящее кровь предостережение о том, что не стоит идти против власти, менять свободу на пытки, на заточение в страшных каменных башнях.

Площадь встретила его тонкой взвесью тумана и слабым намеком на солнце. Он порядком продрог. Сена была близко, и, наверное, поэтому здесь было так сыро. Впрочем, чувствовалось, что еще немного, еще какой-нибудь час, и солнце одержит победу, как оно сделало это у Пер-Лашез. Солнце согреет людей. Людям грех жаловаться. Тут не Сибирь, в Париже прекрасный климат. Для сравнения: в Новосибирске плюс семь, дождь, грязь, скучное серое небо – почувствуйте разницу, граждане парижане и гости нашего города. Здесь и осень не осень. Редкие желтые пятна на общем зеленом фоне. Позднее лето. Не хочется думать о том, что через три дня вернешься на родину, в поздний сибирский сентябрь, и будешь ждать тепла добрые семь-восемь месяцев. С учетом последних событий ноябрьский отпуск в Израиле под очень большим вопросом. Грядет война с Моисеевым.

Насытив воображение мрачными видами средневековой крепости, возвышавшейся в эту минуту на прежнем месте – контуры которого выложили на мостовой светлым булыжником, чтобы хоть что-то осталось здесь, какой-то след, а не только невидимая мистическая субстанция – он двинулся дальше по маршруту, к Сене. Воображение не успокаивалось. Развернув перед ним эпические картины взятия Бастилии, оно сделало его участником тех событий, 14 июля 1789 года. Там было много черни и штурм закончился неоправданными жестокостями, но он был не чернью, а пылким революционером, с идеей, за которую был готов умереть и, может быть, умер: в бою или позже, на гильотине. Счастливы те, у кого есть такие идеи. Счастливы верные им. Счастливы не сомневающиеся. Счастливы увлеченные. Счастливы те, кто оставил зарубку на каменном древе истории. Можно прожить жизнь, ничего не прибавив к тому, что есть, и в чем тогда смысл?

«Не тщеславие ли в тебе говорит? Не желание ли известности и успеха у публики? Не колбасного, а такого, чтобы надолго, чтобы многие поколения помнили, чтили, клали на могилу цветы? Да и при жизни хотелось бы славы, да, мистер Беспалов? Много ли проку от славы, если ты о ней не узнаешь и не сможешь ей насладиться? Смерть есть смерть. Исчезновение мыслящего субъекта. Астральный образ гения и героя может жить вечно, но что до этого мертвому? Если умер в безвестности, это уже не изменишь. Мертвому все равно, но для живого разница есть».