C-dur

Ефимов Алексей

Заперта.

Как? Крючка на ней нет.

Он глянул в щель между досками, но ничего не увидел.

Он заглянул сбоку.

Калитка подперта вилами: зубья врезались в дерево, а треснувший черенок, до блеска отполированный кожей рук прежних хозяев, вставлен между досками сгнившего тротуара.

Снова у Верки глюки.

Он пнул калитку в надежде, что упадут вилы.

Нет, не упали.

Он пнул еще раз.

Держатся.

Что делать? Лезть по забору? Свалится. Поранишься о ржавые гвозди.

Он медленно думал. После двух с половиной литров пива быстро не думается.

Пройду

через соседский участок, решил он, там дырка в заборе. Бабка плохо видит, слышит еще хуже, ходит медленно, и если даже увидит – что сделает? Обложит матом? Сволочью обругает? Не складываются с ней отношения, с первого дня, как въехал сюда, в дом, где раньше жила сука-теща, царствие ей небесное. Пока объяснишь бабке, что к чему, даст палкой по шее. Бабкина шавка, маленькая, рыжая, тупо гавкающая на все, что движется, будет лаять как бешеная, но не укусит. Старая она, как и бабка, и знает на собственной шкуре, как это больно – по ребрам.

Калитка.

Он снял крючок и вошел.

Тихо. Не гавкает шавка и бабки тоже не видно.

Он пошел вдоль завалинки. Притормозив на углу и убедившись в том, что в огороде никого нет, он продолжил путь к границе между участками.

Вдруг он увидел справа, метрах в пяти, маленькую рыжую бестию.

Та трусила по грядкам, цепляясь низким брюхом за комья земли, и что-то нюхала длинным носом.

Шавка тоже его увидела, а увидев, опешила и встала как вкопанная.

Пару мгновений она рассматривала его глазками-бусинками, а потом вскинула острую мордочку и залилась лаем что было мочи:

– Уав! Уав! Уав! Уав! – Уав! Уав! Уав! Уав! – Уав!

Он ускорил нетвердый шаг. Не глядя на взбесившуюся собачонку, он шел к цели, а вслед ему неслось громкое и истошное:

– Уав! Уав! Уав! Уав! – Уав! Уав! Уав! Уав! – Уав!

Он вошел в бабкин малинник. Летом здесь чаща, ягоды крупные, сладкие, и он кушает их с удовольствием, благо бабка не видит дальше двух метров.

Вот она, дырка в заборе, брешь в несколько досок. По ту сторону – его территория.

Он уже там, а рыжая бестия, бегая меж прутьев малины в бабкином огороде, не успокаивается:

– Уав! Уав! Уав! Уав! – Уав! Уав! Уав! Уав! – Уав!

Ухмыльнувшись, он показал ей fuck и нетвердой походкой пошел к дому. До тещи в доме жил тип, который, если верить легенде, умер от сердечного приступа, трахаясь в бане с кузиной. Купив дом под снос, он хотел выстроить новый, но вышло иначе: дом его пережил. Он покосился, стены полопались, печь развалилась, но о ремонте не думали: не было денег, да и привыкли.

Поднявшись по жутко скрипучим ступеням, он открыл дверь.

Тихо.

Слишком тихо.

Он прошел через сени, доверху забитые хламом (велик без шин, кадка для огурцов и радиола «Урал-111» – главные экспонаты), и вошел в избу.

В зале спала жена.

Она спала на боку, поджав ноги и скрестив на груди руки, желтые и худые. Она всегда спит после приступа. Длинные мокрые волосы прилипли ко лбу, клетчатая мужская рубаха расстегнута, а под ней, на плоской груди – старый розовый лифчик. Страх оставил ее без сил. Голоса стихли, но однажды они вернутся, и от них не спрячешься, не спасешься.

Они реальны. Весна и осень – их время. Из-за них она не может работать и пьет дома, чтобы не было страшно. Но ей все равно страшно. Она принимает лекарства, но с каждым годом ей хуже.

Он прошел к шкафу из темного дерева. На стеклянных полках за стеклянными дверцами пылилось наследство тещи: хрусталь и фарфоровые статуэтки. Он открыл дверцу и сунул руку под выцветшую клеенку.

Есть.

Стольник. Может, это последний. Не надо бы брать, но как не взять, если хочется выпить?

Он сунул деньги в карман и бросил взгляд на жену. Что с ней будет? Как она будет жить?

Он вышел из дома, бросил вилы через забор, в огород к бабке, и пошел к пивному ларьку. Завтра утром он должен быть на объекте, класть кафель в ванной, и он там будет. Все мужики пьют, пьют сильно, но редко когда не приходят. Хозяева шкуру спустят и выгонят из бригады. Не на что будет есть.

– Пиво. – Он сунул деньги в черную пасть ларька.

Деньги исчезли.

Всё.

Часть вторая

Глава 1

Участники совещания вышли из кабинета.

Беспалов и Моисеев озвучили всем решение, принятое накануне, на встрече с глазу на глаз: проекту быть.

Встреча прошла непросто.

С бизнес-планом в руках Виктор страстно доказывал, что дело стоящее, долго доказывал, а потом они спорили, до хрипоты, то красноты, до ненависти, если хотите. В запале Виктор сказал, что, если Саша его не поддержит, он сам запустит проект.

Это был блеф. Чистой воды блеф. Что может Витя без комбината? Кто даст ему деньги без залога имущества, без поручительства, с нынешним бизнес-планом? Он глянцевый, сахарный, приторный. Стратегия следующая: вкладывать людям в головы мысль о том, что это свежевыпеченный хлеб и продавать его в по франшизе через мелких предпринимателей, с быстрой экспансией до Урала в течение года. Блицкриг. Барбаросса. Планы по продажам и доле рынка просто заоблачные. «Восход-Бейкер», ныне главный на этом рынке, должен быть низвергнут с первого места к концу первого года, а на второй, видимо, обанкротиться. Складывалось ощущение, что консультанты писали план под диктовку Вити, в спешке, без знания рынка и прочей специфики. Не дали им денег и времени для более качественной работы. Ограничились тем, что купили готовый обзор российского рынка заморозки, двухлетней давности, и использовали его, сделав ряд смелых предположений. В затратах поскромничали.

Они спорили долго, а когда оба устали и выпили много кофе, Витя сменил тактику. «Саша, что ты уперся? Если не выгорит, не обанкротимся. Я чувствую, дело стоящее, если по-умному. Мы так вдунем „Бейкеру“, что мало им не покажется. Я знаю, как рекламировать, что говорить людям, как продавать. Справимся, ну!»

Саша устал спорить и в конце третьего часа сдался:

«Если очень хочешь, рискнем».

Он понял, что заключил сделку с совестью. Альтернатива была – разрыв, а к этому он не был готов. Слишком многое связывало их. Однажды он сделает это, но не сегодня. Сегодня он терпит. Он соглашается.