Быть
Шрифт:
Огонёк на соломенном жгуте-фитильке набрал силу, разгорелся и теперь плясал, обнимая своим светом осиротевших девушек. Тянул к ним невидимые руки, желая обнять и утешить, но не мог, ведь он просто огонёк. А беглянки молчали, Мала ждала, а Ясна пыталась если не принять, то понять и осмыслить весь прошедший день. Наконец младшая подняла взгляд на сестру и спросила:
— Если вы знали, что всё так будет, почему не дали мне попрощаться? Почему не сказали раньше?
— Мы не знали точно, как всё обернётся. Но боялись. И случилось худшее из того, что могло быть. — Мала встала и начала всматриваться в едва различимый кусочек неба за окном. — Если бы тебя, как положено, приняли в род, признали княжной, мы бы порадовались вместе с тобой и зажили спокойнее.
— Но если я им не нужна, то почему убили маму? Нас же могли просто отпустить!
— Меня и маму — могли, мы не давали никаких клятв. Тебя — нет. Договорные дети не редкость. Ты сама видела их у Стояновичей, хоть и редко. До принятия в клан с ними стараются не сближаться, да и между собой непрошедшим обряда не поощряют дружбу. Потому что, как выяснилось, им либо дорога в клан, либо смерть. Хм, — она поймала удивлённый взгляд сестры и улыбнулась ей. — Правда запрещает покидать или менять клан и не делает различий между принятием словом и делом. Вот и вышло, что даже не проведя обряда, они признали и приняли тебя тем, что назначили наставников, как княжне, и денег на тебя положили как на дочь княжа. А если недостойный ребёнок клана покажется где либо, или продолжит порченную ветвь — это будет позором и пятном на клане. Поэтому всех, кого отбраковали, тихо убивают.
— Почему я об этом не знала?
— Мастера, который бы научил тебя толковать Правду и два уклада, к тебе бы отправили на будущий год. А на его же уроки в старшинном доме ты не ходила, занятая с другими наставниками. Да и напрямую об убийстве никто бы не сказал.
— Но вы же знали?
— Догадывались. Но ты лучше свой узелок развяжи и посмотри. И отдохни. Нам утром бежать дальше. Эту землянку найдут не позднее полудня. И живика, хоть и задержала их, надёжно след не скроет.
Ясна кивнула и, наконец, развязала узелок. В нём оказались массивный берегун и золотые колты и околецы на запястья, а ещё перевязанные толстой нитью её же копии с лекарских книг, травников и лекарственников и новые бронзовое писало и чернила, и пряники в тряпице, медовые, какие она любила. Ясна провела рукой по подаркам и памяткам и заплакала. Мама понимала её и собрала самое важное из записок, хоть сама не могла их прочитать, но догадалась, и памятку-писало, да и берегун и свадебные украшения — разве это не то, что мамы кладут дочерям в приданое? И пряники для девочки, любимой дочки.
Рядом присела Мала и снизу вверх посмотрела на сестру, заговорила тихо и спокойно.
— Волхвы не носят понёв и широких поясов, мы все надеваем одинаковые волховки. Но у простых людей девочке её первую понёву ткёт и шьёт мать, а если нет матери, то тётка или старшие сёстры. — Она положила на колени сестры тяжелую тёмно-синюю шерстяную ткань. — Мама сделала её для тебя. Переоденься, хорошо? Волховки слишком приметны.
Ясна перевела взгляд с украшений и листов на понёву, а потом и на сестру. Только тут она заметила, что старшая уже надела поверх своей сорочки чёрную понёву, а с обруча на повое сняла все колты, кроме двух колец на висках. Это был наряд, подобающий держащей траур девушке. Но младшая не встала с места, а вновь повернулась к материниным памяткам. Через час Мала вновь попыталась растормошить сестру, и в этот раз заставила съесть хотя бы немного холодной каши и хлеба, чтобы наутро были силы идти.
Время шло, а Ясна всё глубже уходила в свои мысли и свою боль. Металась в поисках спасительной тропинки в своём сердце, но кругом были одни лишь развалины, осколки её простого и наполненного счастьем мира, не выдержавшими предательства
Масло в поминальнике закончилось, и огонёк тихонько угас, мигнув напоследок красной точечкой остывающего уголька с белой ниточкой дыма. Он не метался и не шипел, как часто бывает, просто только что осматривался высоким оранжевым лепестком, а потом уменьшился вполовину, и ещё раз, а потом погас, помахав на прощанье. Ночь перевалила заполночь и стало совсем темно и даже страшно. Но до страха ли тем, у кого душа разрывается?
Нет. Мала как старшая уговаривала свою боль уйти и не мешать, ведь теперь она снова единственная опора семьи, хотя и не скажешь сразу, когда тяжелее, тогда или сейчас. Если она дрогнет, то как им выстоять? А перед мысленным взором раз за разом пролетали не картины прощания с матерью.
Глава 4
На перекате галькой не оцарапает, зато дальше о скалы река разобьёт.
(Народная присказка)
В княжьем хозяйстве, да и во всём клане было немало лошадей, коров и коз, да и птица имелась. А значит, были и амбары, и сеновалы, и другие места, людные днём и тихие по ночам. Тишиной и спокойствием порой спешили воспользоваться самые разные жители поместья и приместья и не всегда для утех. В одном из сеновалов под самой крышей был устроен небольшой тайный настил. Если смотреть снизу, то он почти сливался с высокой крышей, и надо было тщательно присмотреться, чтоб его заметить. А кому это нужно в самом дальнем полупустом сеновале? Да и попасть туда можно было только через лаз на крыше — приставная лестница чуть-чуть, но не доставала до края. Да и сам сеновал построили недавно, вот сюда и не протоптали ещё дорожки.
Это было их место.
Неделю назад он сказал, что его, наконец-то, допустят к источнику для прорыва. А значит, ближайшие дни ему предстоит учиться как использовать силу источника себе на пользу и как не истратить её напрасно. Похвастался и пропал. Мала ждала его каждую ночь, надеясь на хорошие новости, но он не приходил. И сегодня после заката она снова устроилась в их тайнике, надеясь на встречу, мечтая, что они опять проговорят до первых птиц обо всём и ни о чём конкретном, сидя рядом друг с другом и по очереди отщипывая от принесённой краюхи хлеба.
Дождалась. Он ввалился в лаз, только чудом не сверзнувшись с высоты наземь, настолько был пьян. Это был первый и единственный случай, когда третий сын княжа предстал в подобном непотребном виде! И он принёс южный ягодный мёд в полупустом мехе, тот самый, который за немалые деньги покупали для княжих пиров по маленькому бочонку в год, да по чарке подносили лишь самым важным и уважаемым гостям.
— Пришел?
— Пришел.
Княжич сел рядом с Малой, оперся спиной о стену и отхлебнул очередной глоток из принесённого меха. Склонил голову, скривился, будто сладкое питьё было горче желчи, а потом заплакал, беззвучно и внезапно, утирая глаза рукавом. Мала растерялась, не находя ни единого слова в утешение, да и не зная от чего утешать. Она просто приобняла его и молчала вместе с ним. Через пару частей часа он успокоился и опустил голову к ней на колени, закрыл глаза и рассказал…
Рассказал, что сегодня он убил своего брата. Мальчику было всего пятнадцать лет, и что он мог противопоставить княжичу намного его старше. Отец и старейшины потребовали в обмен на неделю у источника, чтобы совершить прорыв, очистить род от недостойного человека. И вот он, третий сын княжа, выступил в роли убийцы. Он, как ему было велено, подстроил засаду возле избы мальчика и убил его, когда тот возвращался с несостоявшегося обряда.
Это был первый человек, которого пришлось убить Горану. Испуганные и удивлённые глаза мальчика, когда полторы пяди стали вспороли его живот, и безвольное падение. Он даже не попытался сразиться! Не попытался ответить ударом на удар!