Быть корейцем...
Шрифт:
В действительности, первые протокорейские государства возникли лишь в III-IV вв. н.э., то есть чуть более полутора тысяч лет назад. Если считать протокорейским и государство Древний Чосон (предположение отчасти обоснованное, но всё-таки недоказанное, так как никаких этнолингвистических данных о Древнем Чосоне не сохранилось), то его историю корейской государственности можно удлинить ещё лет на 700. Однако «пяти тысяч лет» не получается никак.
Откуда же взялась эта цифра? Из позднего и, по сути, апокрифического сочинения XII века, в котором содержится древнекорейский миф о Тангуне. В соответствии с этим мифом, Хванун, сын Небесного Владыки, спустился на землю, где женился на медведице, чудесным образом превращенной в женщину. Их сын, Тангун, и стал первым правителем
На рубеже XX века миф о Тангуне был взят на вооружение ранними националистами. Спуск Хвануна с неба, бракосочетание с медведицей и прочие чудесные превращения, конечно же, не принимались совсем всерьёз, но вот дата 2333 г. до н.э. стала аксиомой. Цифра «5000 лет» понравилась корейским националистам – в том числе и потому, что она ровно в два раза превосходила официально признанный (и тоже совершенно фантастический) возраст японской монархии, которой, по её собственному мнению, исполнилось две с половиной тысячи лет. Теперь корейские националисты могли отвечать супостатам: «Итак, у Вас, япошек, две с половиной тысячи лет истории? А у нас пять!!!»
После 1945 г. миф стал восприниматься как непреложный факт. Мне как-то попалось на глаза рекламное объявление: «Мы, жители страны с пятитысячелетней историей, должны знать Китай – страну с трехтысячелетней историей!» В учебнике корейского языка, предназначенном для российских корейцев, кроха-сын говорит отцу: «У России – тысячелетняя история». Папа (российский кореец) на это немедленно отвечает «А у Кореи – пятитысячелетняя». Ну-ну…
Автохтонность и империя. Большинство националистических «историков» стремятся доказать автохтонность своего этноса, его якобы «извечное» присутствие на нынешней территории. Правда, эти претензии часто вступают в противоречие не только с фактами (настоящий националистический историк о фактах не заботится по определению), сколько с другим инстинктивным импульсом националиста – желанием доказать, что его народ в давние времена управлял гигантскими территориями и был повелителем огромной империи. Читая националистические сочинения, удивляешься – насколько же больше все страны мира были в прошлом. И как они только на планете все умещались?
В отношении к автохтонности северокорейские и южнокорейские националисты пошли разными дорогами. В КНДР давно объявлено, что Корея – одна из колыбелей человечества, и что корейцы всегда жили там, где живут сейчас. Любые попытки изучать родственные связи корейского языка находятся в Северной Корее под строжайшим запретом. Родственников у корейского языка быть не может по определению, и сомневаться в этом – тяжкое политическое преступление.
В Южной Корее, наоборот, националисты с восторгом восприняли выводы лингвистов, которым в последние десятилетия удалось окончательно доказать отдаленное родство корейского и алтайских языков. Причина этого энтузиазма понятна: широкие родственные связи дают основания для имперских притязаний такого масштаба, о котором в «доалтайскую» эпоху националисты и не мечтали.
Характерный (и типичный) пример таких построений – книга Кеннета Ли, недавно вышедшая в США. В ней автор именует корейцами все алтайские народы Дальнего Востока – чжурчженей, тунгусов, киданей. В своей книге Ли именует «корейским племенем» и маньчжур (подгруппа корейского племени тунгусов), так что Цинская империя у него становится, по сути, корейской (можно представить, как удивились бы такому открытию сами маньчжуры, отношения которых с Кореей были, скажем так, не идеальны). Такой подход – очень популярный среди националистов – позволяет объявить «корейскими» все кочевые империи Дальнего Востока.
Некоторые ультра-националисты идут дальше, утверждая, что в глубокой древности вся территория Восточной Азии находилась под властью корейских владык, и что именно корейцы принесли цивилизацию в Китай, изобрели иероглифическую письменность и т.д.,
Территориальные притязания. Трудно представить националиста, который бы не считал, что «по справедливости» его страна должна занимать несколько большую площадь. Корейский национализм – не исключение.
Основные территориальные претензии корейского национализма связаны с событиями I тыс. н.э., о которых следует вкратце рассказать. В IV-VII вв. на территории Корейского полуострова существовало три соперничающих княжества. Одно из них – Когурё – занимало и значительную часть нынешнего северо-восточного Китая, Манчжурии. В ходе неудачных войн с Китаем Когурё было оттеснено на юг, на территорию Корейского полуострова, а в конце VII в. княжество прекратило свое существование под ударами войск княжества Силла и армий китайской Империи Тан. Его территорию поделили между собой победители. Однако часть когурёсской элиты приняла активное участие в создании государства Бохай, которое существовало в Манчжурии (и, частично, на территории российского Дальнего Востока) в VIII-X веках. По-видимому, когурёссцами было большинство правящей элиты Бохая, включая и царствующую династию, хотя среди населения в целом они составляли меньшинство.
Дополнительную пикантность ситуации придает то, что корейские националисты не испытывают ни малейших сомнений по поводу «корейскости» княжества Когурё. В то же самое время, известные нам несколько сотен когурёсских слов не имеют отношения к корейскому языку. На основании этих слов когурёсский можно уверенно считать одним из родственников (или даже диалектов)… древнеяпонского. В этом нет ничего удивительного: во время своего продвижения на архипелаг протояпонцы двигались через Корейский полуостров, и на его территории неизбежно должны были существовать анклавы, этнически родственные протояпонцам. Одним из таких анклавов (то ли следствием протояпонского «броска на восток», то ли его базой) и было Когурё.
Легко догадаться, что для корейских националистов Манчжурия – некогда часть Когурё – является «утраченной» корейской землей. «Утраченными» считаются и земли Бохая. Первыми с такими заявлениями выступил известный националистический публицист Ан Чхон. Однако особый размах эти заявления приобрели в последние годы, после выхода в 1990 г. в свет его книги «Маньчжурия – наша земля». [1] Этот пятисотстраничный том стал в Корее бестселлером и выдержал несколько переизданий.
1
Ан Чхон. Манчжу-нын ури ттанъ (Манчжурия – наша земля). Сеул, «Инган саранъ», 1990.
Конечно, никто из корейских националистов не призывает к немедленной войне с Китаем за «возвращение» Манчжурии. Речь идет о другом – о необходимости копить силы. Одни такой мечтатель написал в 1993 году: «Мы должны наращивать нашу мощь. Мы должны не снижать темпов экономического роста. И тогда мы все вместе вернем нашу землю, нашу Манчжурию».
Иногда возникают совершенно странные гибриды национализма левого и правого. В 2003 г. вышла книга, автор которой (по взглядам – левый националист) рассуждает на тему, какой должна быть милая его сердцу Корея будушего. В книге соседствуют две главы. В одной он сообщает, что будущая Корея должна представлять собой «нейтральное, безъядерное государство». Что же, в южнокорейских условиях это – слегка скрытое требование вывода американских войск, совершенно стандартное для левого идеологического пакета. Однако в следующей главе сей мыслитель рассуждает о том, что Корея не может смириться с потерей исконной Маньчжурской земли, и должна вернуть её себе. О том, что требование нейтральности и безъядерности как-то плохо сочетается с серьёзнейшими территориальными претензиями к соседней великой державе, автор не задумывается (впрочем, с логикой у корейских левых проблемы старые и серьёзные).