Быть драконом

Стерхов Андрей

«Возвращение к норме», перевел я и усмехнулся.

На самом деле стало смешно. Лидеры «революции троечников» считали обывателей пустоголовыми баранами, но, когда повзрослели, благополучно встроились в ненавистную систему, заняли приличные государственные посты и возглавили стадо. Теперь уже сами посылают войска в депрессивные кварталы разгонять буйных алжирских парней. Разве не смешно?

Смешно и навевает определенные мысли.

Только не суждено мне было развить эти мысли, поскольку Антонов-Демон пришел уже через семь

минут. В восемь двадцать две. Я, честно говоря, не ожидал, что все случится так скоро.

Пока он щелкал замками, я успел снять пистолет с предохранителя и отойти к зашторенному окну.

Когда я его увидел, вначале не понял, отчего у него такое прозвище – Демон. В его внешности не было ничего демонического. Среднего роста тридцатилетний мужчина с ранней плешью и невыразительными чертами лица. Лицо, пожалуй, даже какое-то простоватое, не породистое ничуть. Из толпы такое не выделишь, а второй раз встретишь – не узнаешь.

В одежде я тоже никаких претензий на исключительность не заметил: потертые джинсы, серая майка и болотного цвета ветровка.

Человек как человек, ничего особенного.

– Ты кто? – спокойно, ничем не выдав своего удивления, спросил он.

– Тот, кто тебя остановит, – ответил я, поднимая пистолет.

После секундного замешательства он меня поправил:

– Ты труп.

Произнес так, что стало понятно: дай волю – убьет.

Иные буйные носятся с воплями «Поубиваю всех, порешу», и эти вопли истошные только смех вызывают и ничего кроме. А этот вроде тихо сказал, но у меня сразу мурашки по коже пошли. Голос его никак не сочетался с ординарной внешностью, был убедительным и властным. Ладно голос – в глазах, до этого тусклых, будто молния сверкнула. Парень был не так прост. Совсем не прост.

Нет, не зря у него такое прозвище, рассудил я. Ох не зря. Псих в натуре. Маньяк. Такой на самом деле может проникнуться, войти в транс и отбарабанить заклинание на «ять». А уж про то, что потом вытворит, и подумать страшно.

Чтобы скрыть свою озабоченность, я скептически улыбнулся.

– Убьешь, говоришь? Ну-ну. – Затем стер с лица ухмылку и спросил вполне серьезно: – Что, Женя-мальчик, понравилось убивать? Во вкус вошел?

За ним не заржавело.

– Не твое собачье дело, – отмерил он мне.

Вот так вот грубо.

Впрочем, его раздражение можно было понять. Заявилось какое-то чудо незваное, пушкой размахивает, странное говорит. Будешь тут раздражаться. Но только мне его недовольство было до одного места.

– Слушай, ты, несуразное дитя перестройки, а чего ты всех так ненавидишь? – спросил я. – Ты же человек. Тебе дано любить. Почему, вместо того чтобы любить, убиваешь?

Помолчав, он произнес:

– Слабаки и неудачники должны уйти. – Даже скорее не произнес – изрек. И добавил в том же высокомерно-назидательном тоне: – Вот первая заповедь любви.

Я хлопнул себя свободной рукой по лбу:

– А-а, ну да, ну

да. Как же это я мог забыть. Ведь Gott ist tot. Бог умер. Теперь ты, Женя-мальчик, будешь у нас вместо Бога. Теперь ты будешь подталкивать падающих, раздавать испытания и снисходительно взирать на простертые к тебе руки. Нравится взирать на простертые руки? Тащишься от этого? А, Женя-мальчик?

– Да пошел ты! – вызверился он. Задело, видать, за живое.

А я, продолжая гнуть свое, запричитал по-стариковски:

– О-хо-хо-хо хо-хо. Еще один зверь, желающий проредить больное стадо, нарисовался. Сколько таких зверюг-сверхчеловеков было на моей памяти, сколько еще будет – не счесть.

– Я первый и последний, – заносчиво и на полном серьезе заявил он.

Совсем-совсем больной, подумал я, а вслух сказал:

– Ага, первый и последний, исключительный. – Потом поправил стволом очки и спросил: – А хочешь, я тебе одну умную вещь скажу?

Он ответил лаконично и зло:

– Обойдусь.

– Все равно скажу. И вот что скажу: пришел в этот мир человеком, ну так и будь человеком. И. вот что еще скажу: усилия надо прилагать не для того, чтобы стать сверхчеловеком, а для того чтобы быть человеком. Понимаешь? Повторяю еще раз для тех, кто в танке: усилия надо прилагать, чтобы оставаться человеком. Хотя бы.

Не знаю, Женя-мальчик, трудно или не трудно быть богом, но знаю точно – человеком быть трудно. Постоянный напряг, ежесекундный выбор, вечно больное тело – все это, надо признать, выдерживать непросто. Прямо скажем – тяжко. Нужно мужество, чтобы сохранить в себе человека. И еще усердие. Не будешь стараться – все, пошел в откат: обратился в недочеловека, в зверушку, каковых и так кругом – не протолкнуться.

После этих слов я сделал паузу и задал себе справедливый вопрос: какого беса я его лечу? Разумного ответа не нашел. Решил: значит, так надо. Переложил пистолет из правой руки в левую и продолжил:

– Такая вот фигня, Женя-мальчик: сверхчеловеком человеку стать не дано, не было таких никогда, нет и не будет, а недочеловеком – запросто. На один миг дал слабину – и готово. Но это еще ладно. Каждый второй человечек до звания «человек» недотягивает. Другое страшно. Страшно, когда свою слабость, свое неумение сохранить себя человек обращает в пагубную страсть возвышения над себе подобными. Это вот действительно страшно. Кстати, Женя-мальчик, твой случай.

Молча выслушав мою тираду, Антонов-Демон снисходительно ухмыльнулся. Дескать, мели-мели, Емеля, пока твоя неделя, но только фуршет в итоге все равно будет на моей улице.

– Думаешь, погубив одного-другого-третьего, станешь сверхчеловеком? – не обращая внимания на его глупую реакцию, спросил я. И резко ударил пистолетом по сгибу своей правой руки. – А вот тебе, Женя-мальчик! Безжалостным человекоподобным роботом ты станешь, а не сверхчеловеком.

Он не сдержался и выкрикнул: