Быть Босхом
Шрифт:
Только назвать солдата, товарищ лейтенант, не могу.
Я кивнул.
Телефонист позвонил, на работе ответили, - мать увезли в больницу. Сердечный приступ. Тогда он и решился бежать ночью из туалета санчасти, где лежал на лечении. В туалете не было решетки, а заколоченное окно он выдавил плечом. Всю ночь шел пешком вдоль дороги в сторону родного Златоуста, пока его не подобрал под утро шофер попутного самосвала. Довез до Чебаркуля, откуда он отправился на электричке домой... уже у подъезда увидел толпу людей во дворе, кинулся на народ, все узнали его, расступились... на стульях стоял
Признаюсь, я поверил этой исповеди.
Подойдя к описанию матери, лежащей в гробу, вспомнив, как кинулся ей на грудь, как целовал холодные веки, как... он разрыдался.
Мамочка, мама... прости...
Я перевел его из гауптвахты в санчасть (где поставили решетки в туалете), Кукин явно нуждался в помощи успокоительных лекарств и спокойного сна в кровати под одеялом, а не на откидной шконке, которую днем захлопывают к стене и запирают замком.
Явившись к Охальчуку, я в живых красках передал ему муки сына, который сбежал на похороны родной матери. Тот помрачнел, бычьи очи сверкнули влагой, наш полковник был сентиментален, а если бы речь шла о похоронах собаки, он бы на руках вынес солдата из зоны.
Стоит ли возбуждать дело, чтобы еще раз наказать сироту?
Еще секунда - и набрякшая туча капнет слезой.
Полковник отводит взор в ночную черноту за стеклом кабинета.
Там плачет цыганский месяц Гарсии Лорки, роняя пламенный жемчуг на золотые звезды широких погон.
Сам решай, лейтенант, сказал глухо комбат и махнул ручищей: свободен.
Случилось неслыханное, - впервые за год моей службы судьба человека была лично в моих руках.
Ликуя, я помчал в Челябинск к прокурору, в кабинет справедливости, но бряк! Мой вдохновенный рассказ о муках несчастного сироты над гробом матери, мое изумление перед провидческим даром сновидца у рядового Кукина, мое умиление от его добровольного возвращения в часть вызвали у полковника Парнова оторопь, переходящую в чувство легкой брезгливости.
Остыньте, Королев, отпрянул он от моего пыла с гримаской гурмана, увидевшего, что в тарелке с наваристой ухой из осетрины чернеет средь жирного бисера бог знает что.
Вы, товарищ лейтенант, сначала проверьте его слова показаниями свидетелей! Закрепите факты в протоколах допроса. Приобщите документы из записей актов гражданского состояния, получите, наконец, копию свидетельства о смерти, а уж потом делайте свои выводы.
Неужели вы считаете, что можно играть со смертью матери?! Воскликнул я, пораженный душевной черствостью чинуши.
Я этого не говорил, отрезал Парнов, я требую только, чтобы вы оформили материалы дознания должным образом. Смерть любого лица, от которого зависит рассмотрение дела, нужно документировать. Ваш златоуст бежал из лагеря, куда был посажен по приговору суда! Отсутствовал неделю черт знает где, явился с повинной. Отлично! Суд учтет этот факт, если он будет доказан. Езжайте в Златоуст.
Делать нечего - еду в Златоуст. С чувством напрасной потери времени еду. С настроением туриста озираю пейзажи Южного Урала, пристроив на колене тетрадку с романом, озираю с горней высоты кукольный городок в табакерке, мой Хертогенбос.
Хертогенбос.
Приехавший в
Вот что написал Хавьеро в Толедо, испанскому королю.
Ваше Величество, да будет благословенным каждый ваш день, докладываю Вашему Величеству, что, прибыв согласно Вашему пожеланию в Хертогенбос, к живописцу Иерониму ван Акену по прозвищу Босх, в богатый дом его на центральной площади, где он проживает с женой и детьми, я передал благодарность Вашего Величества за столешницу "Семь смертных грехов" и хотел заказать по Вашему изволению большую алтарную доску с образом Св. Антония в центре, которого искушают дьявольские соблазны. Также я передал мастеру возжелание Вашего Величества изобразить видения в строгом соответствии с подлинными фактами, изложенными в "Видениях Тундала" и в трактате "Зерцало вечного спасения Яна ван Рюйсбука" и не пользоваться дурными услугами воображения.
В ответ же названный Иероним ван Акен по прозвищу Босх просил передать Вашему Величеству, что воображение каждого из нас, каким бы ужасным или сладостным оно ни было, не способно солгать, потому что человек слишком слаб для творения того, что не существует и, чтобы он ни выдумал, то уже давно есть у Бога, иначе бы человек стал вторым Всесильным, а это невозможно, потому что абсурдно. Любое воображение есть всего лишь воспоминание о том, что было, или прозрение о том, что будет.
На что я возразил ему, разве сирены в море не выдумка язычников или подвиг Геракла, убившего лернейскую гидру не есть сказки народа-ребенка из Греции?
Сирены были сочинены Господом, иначе бы их никто не видел, но теперь их время кончилось, как и время Геракла, и время той гидры. Поэтому, сказал он о себе, художник может выполнить заказ короля, но ничем не будет ограничивать свой вымысел и рыться в книгах, потому что вымысел в руке Всесильного невозможен, и все, что бы художник ни выдумал, либо есть, либо было, либо будет.
(Получив ответ, добавляет Доминик Лампсоний, испанский король Фердинанд Арагонский пригласил Босха посетить Испанию и вместе совершить путешествие в ад, вход в который открылся в день Св. Валентина в окрестностях Толедо.)
Бишкиль.
Приехав в Златоуст и явившись по адресу свежей смерти, я позвонил в дверь на третьем этаже, которую поспешно открыла маленькая женщина с напуганными глазами (она заметила лейтенанта с портфелем еще из окна), которая и оказалась покойной матерью подлеца златоуста.
Кто вы, спросил я вперед ее слов.
Кукина Марина Игнатьевна, ответила та, хватаясь за сердце.
Что с сыном?
С ним все в порядке, опешил я, понимая, в какой переплет угодил.
Меньше всего я собирался говорить матери, как ее хоронили на той неделе, какими слезами обливал сын родной гроб, как убивался несчастный, целуя холодные веки.