Былинка в поле
Шрифт:
в б-эге?!
– Дурак, что ли, я разбираться в пустой дырке? Бога-то нет!
– Если нет его, то почему Ивая-да-Марья Потягов поминает боженьку в каждой присказке?
Избранный председателем собрания Максим Отчев на сразу дал слово Острецову, а сначала велел лишенцам разойтись по домам или, на худой конец, отроиться в сторонку и сидеть там смирно, посапывая себе в дырочки.
Тютюев, Ермолай, Горячкин и Потягов угнездились у порога, а Таратошкины Фома и Ерема - на полпути между ними и равноправными сели по-татарски, калачиком поджав под
Лишенцы тихонько прикидывали, кого изберут сельчане председателем сельсовета.
– Лежачего надо... Пусть он ругает бога - господь не таких хулителей видал за свою вечность, - сказал Ермолай Ереме Таратошкину, тот передал Фоме, а Фома - дальше. Но тут нагрянули совхозе кие вместе со своим Колосковым и возмутились присутствием на собрании лишенцев. А когда лишенцы удалились и галдеж унялся, Острецов доложил сельчанам о своей многотрудовой работе .на благо четырехсот семей Хлебовки. Терпеливо снес он критику и просто вздор.
Как всегда, избрали его единогласно, и он снова привычно взял в свои руки власть.
2
Активисты до рассвета, дымя махоркой, ссорили, кого раскулачить и выселить из Хлебовки.
– Их что ж. на годик, на два отошлем, так, для острастки?
– спросил Лежачий.
– Навсегда, - ответил Колосков как бы мимоходом.
– Вот оно что?! У нас только или по всей России война-то эта?
– Ликвидируем как класс по всей стране. Мы не мстим, не наказываем, мы навсегда избавляемся от самых многочисленных врагов нового строя.
– Их из пулемета или вешать?
– Ну и дурак ты, Степан Авдеич!
– сокрушенно покачал головой Острецов.
– Не тужи о них, работа им найдется в Казахстане, в Сибири.
– Ты меня не дури! Не о себе я волнуюсь, а твою жену Люсю жалею - ее пть тоже, согласно резолюции в деревне, должны угнать. Пли взять, к примеру, супругу Онисвма Петровича... Оплотом самодержавию служила Пашка-монашка. Уж если взялись крушить, так все зубы повыбьем, - не унимался Лежачий.
– На войне меня от германской пули бог уберег, а когда промеж себя свалялись, вон русская-то пуля ухо разорвала. Меченый, как баран.
– Егор Чубаров раздвинул волосы, показал рассеченное надвое ухо.
– А будь я Еопроворнее, погорячее, на оклик тот обернулся бы и в аккурат лоб подставил. Может, знаю, кто метил промеж глаз, ла виду не даю. Все мы, люди, - ветки на одной березке.
Что же получится, если начнем обрубать друг друга?
– А если я вот возьму да и женюсь ныне ночью на Маньке Тютюевой, а Тимку уговорю взять Грипку Горячкину. Разлучите нас? Останутся в селе корни, и давай гнать побеги смешанной породы.
– Лежачий озадачил Егора.
– Да женись хоть сразу на трех, только съезди в Гумерово к мулле, чтоб обрезанием в мусульманскую веру тебя обратил, - нашелся Егор.
– Детей можешь пущать на свет, сколько душе угодно, всем дела хватит. Слышь, Антоном, ты там записываешь все подряд или через борозду?
Антоном
– Пяти возов бумаги не хватит записать вашу брехню.
Все нити в душе Автонома натянулись, когда тесть его Максим Отчев поднялся за столом:
– Ударю я, кажется, беспромашно: лишить всех прав и состояния и выселить Пимена Горячкина, Тютюева, Ермолая Чубарова, Потягова Иван-да-Марью.
В немой тишине тяжело поднимались руки, а когда опустились, послышался глубокий, с шумком, вздох, будто люди окунулись в холодную воду. Изумленный тем, кг к просто обрезались извечные связи и вчерашние богатые превращались в ссыльных и начиналась новая жизнь Хлебовки, Автоном позже всех хватился, что руку пора опустить.
Начали прикидывать, не обошел ли кого справедливо карающий перст. Тут-то Тимка Цевнев и разошелся - один кулак, другой - подкулачник...
Автоном ждал - вот-вот назовет его имя Тимофей.
И удивительно было, как запросто решает судьбы важных и даже временами страшноватых сельчан этот совсем егцз молоденький паренек с узкими плечами.
Тимка требовал очистить село от попа, братьев Таратошкиных, Фомы и Еремы, шинкарки Мавры - в завтрашней жизни, справедливой и согласной, не предусмотрены должности воров и дурманщиков.
Автоном увидал его затылок в завитках давно не стриженных волос что-то наивное, детское было в этой запущенности, но от этого тяжелее казались слова Тимки...
Тимку укротили - до воров еще доберемся по другой статье, они батраков не держат, воруют сами, без подсобных рук. Шинкарка же... трудовому человеку отвыкать ог пузырька тяжко и мучительно.
– Неужели и при колхозной жизни будут выпивать?
– спросила вдова Олешкова.
– Еще как! Артель большая, по полтиннику с рыла, и то ведра два накапает.
Беря щепотку махорки из кисета Отчева, Острецов упрекнул его:
– Зятя своего Автонома пожалел? Это жэ палач, а нэ человек. А что он культурное хозяйство вел, гак от этого больше вреда, чем пользы. Вместе со всеми он должен загреметь в степи Казахстана!
Автоном вскинул голову, и осторожно следивший за ним Семен Алтухов, кажется, впервые заметил, что черная голова эта вызывающе горделиво и круто подымалась из широких плеч.
– За что меня? Я не кулак, не поп, в белых не служил, - прохрипел, как в удавке, Автоном.
– Успокойся, Захар же к примеру сказал, - Семен Алтухов потянул за руку Автонома.
– Помалкивай.
Но тут поднялся Тимка Цевнев. Презрительно улыбаясь стянутыми шрамом губами, глядя в лицо Автонома с жесточайшей беспощадностью подростка, сказал:
– Марьку обезголосил. Не нравится - расходись, а зачем же тиранить? Годика на два не мешало бы выселить...
– Эх ты, зубило, а еще товарищ...
– Не серчай, для Тимки сейчас каждая баба святым ангелом кажется. Они жалуются на жизнь, а возьмись нас угонять, они подол в зубы - и айда за нами.