Буря
Шрифт:
Тут подал голос Хэм:
— Вы, Господин или… Хозяин — выбросили бы хоть еще один; хоть маленький такой буранчик огненный — так бы мы, авось, и разглядели что-нибудь!
Хозяин, которого совершенно в этом мраке не было видно, ничего не ответил, но на самом то деле — он выложил все свои силы; и он давно бы повалился, и, если бы не новое, неведанное чувство — давно бы ужеповалился. Во мраке он видел так же, как и при свете — все предметы представлялись ему расплывчатыми телами; ну а живые — тоже тенями, в глуби которых переливаливался жизненный пламень — разный по силе, в зависимости кто это был — орк, или эльф. Теперь он видел на своих руках сияющие нежным цветом облаком; и, созерцая
То, как отделяется Хозяин, мог бы увидеть Эллиор, однако, эльф, от ран своих так изнемог, что лучистые очи его закрылись, и, если бы не подхватил его медведь-оборотень, так упал бы он. Сикус, который тоже едва ноги переставлял, воскликнул:
— Мьер, вы уж простите меня, грешного, но тоже возьмите на руки. Я же упаду — погибну; а я не могу погибать, понимаете?!.. Меня во мраке…
Но медведь уже подхватил и его, и Хэма — и нес их теперь под мышкой, так легко, будто они ничего и не весили. А вот голос его задрожал от волнения:
— Я не Мьер! Тьер мое имя; но я хорошо знал Мьера — мы же с ним двоюродные братья! Какое же счастье — значит; вы его знаете?!
Тут Хэм кратко поведал, как жили они вместе, как расстались.
Тьер вздохнул:
— Если бы знал — так стал бы пробиваться через ряды этих… «угольков», потому что, клянусь — не может быть для меня встречи более радостной!.. Мы же с ним были двоюродными братьями, и, после войны с орками, он остался самым близким моим родичем! Точнее то я думал, что мертв он — а вот же: воскресили вы его!.. Ах, замечательно то — вот выберемся мы отсюда — сразу отправимся к его дому; ведь у него, знаете ли, лучший из всех наших домов, такая пасека, такой мед! И еще то, скажу я вам на радостях, по секрету — подрога его, прекрасная, Меирьина, все эти годы ждала его. Да, да — ве говорили, что погиб он, что сгинул в чужом краю, а она вот сердцем чувтвовала, что жив он — так надеялась, так ждала; и угодья его хранила — и теперь уж точно ничто с ними сравниться не может. Попался то я по глупости четыре года назад, и скажу, что в ту пору была она столь же прекрасна, как и в день, когда с Мьером рассталась, ведь живем мы по триста лет.
— Вот уж не знаю. Почувствовали мы что-то… — молвил Хэм.
— Что почувствовали? — в тревоге спрашивал Тьер, однако, хоббит не успел ему ответить, так-как, как раз в это время стал нарастать и приближаться некий рокот.
Вряд ли эти звуки были на что-либо похожи; но от них стыла кровб в жилах, от них наваливалось на плечи отчаянье — это было что-то запредельное, гул, чего-то даным-давно уже мертвого, но так и не способного найти себе успокоение. Вот Сикус задрожал мелкой дрожью, и, зашептал, словно иступленный — ему, от ужаса, от всего того, что пережил он за последние время, сделалась так дурно, что стал он говорить и то, что и скрывал так тщательно все это время:
— Они идут — опять идут за мною; эти лица казненных: поэтов, простых людей, той девы-лебеди! О небо — как же далеки — как же бесконечно далеки те, счастливые дни!.. Вероника, Вероника, где же ты… Сейчас мне холодно — коченею, умираю — сейчас уж жизнь меня и покинет, но ты то знать должна, что все это время, как дочку родную любил тебя… А может: ну,
Но он не успел договорить, ибо с той стороны, куда унес Хозяин Веронику прорезалась ослепительная, белая вспышка — она разом все собою заполнила — некоторые подумали что ослепли, некоторые — что эта и пришла та свобода, о которой они так долго мечтали. Но, на самом деле, все было по иному…
Хозяин нес и нес ее все дальше и дальше — он слышал, как за спиною его пробежали толпы рабов, но это ничего не значило — все внимание его было поглощено созерцанием ЕЕ — светлого облако, которое шептало нежные слова на его дланях. А она, все целовала своими теплыми губами Рэниса; проводила своей ладошкой по его волосам, по лбу. Для нее, с тех пор, как впервые увидела она его, минуло только одно безмерно малое, но такое сладостное, такое прекрасное мгновенье!
Она шептала, и все новые слезы, падая из очей ее, касались его бледного лица:
— Любимый мой, я так долго ждала этой встречи; так молила небо, чтобы мгновенье это быстрее настало, что теперь и не верю!.. Но, знай же, что мне сейчас страшно и больно; знай, что чувствую, как слабо бьется твое сердце, и вот, ежели перестанет оно биться, так и мое сердце остановиться!.. Да, да… любимый мой… — и такое чувство было в словах этой хрупкой девушки, что, действительно, остановилось бы ее сердце.
Что касается Рэниса, то он давно бы умер — у него ведь почти не осталось крови, и он умер бы даже в том случае, если бы за ним лучшие эльфийские лекари ухаживали. Ничто бы не подействовало на него так, как эта, окружившая ее первая и искренняя любовь молодой девушки. И так ему было хорошо, как никогда еще не было, и он понял, которые испытывал его брат, он сам даже нечто подобное почувствовал, но тут же, усилием воли, отогнал это себя, и, наконец, он смог раскрыть посиневшие губы, медленно молвить чуть слышным голосом:
— Ты прекрасная девушка, Вероника, но…
Тут она припала к его губам; и очи ее льющие из себя такой сильный, нежный свет, пронзили юношу до самого сердца. И ему тяжело было вымолвить, но он, все-таки, прошептал:
— Я совсем не тот, за кого ты меня принимаешь… Ты, ты…
Он не смог договорить — слишком многое вложил в эти слова, а пересохшее без крови сердце с болью забилось в груди: ему мучительно не хотелось признавать — хотелось, чтобы она любила его с такой же силой и дальше, однако — была совесть — но он был еще слишком слаб, а потому — лишился сознания.
Вероника обхватила его голову; а Хозяину виделось, что два ласковых солнечных облака обхватили его, и лучи те полились на то бледное лицо.
Хозяин, впервые за многие века, не видел ничего окружающего, не был по звериному сосредоточен, но все свое внимание уделял ей, и только ей. И ему страстно, чтобы она его так же ласкала, так же изливала этот нежный свет. И он понимал, что даже если бы не был так слаб, если бы владел всем своим прежним волшебством — то никогда бы не заставил ее изливать этот нежный свет на него. И прежде каждого непокорного он подвергал мучениям, или смерти, а ее такую хрупкую, он мог бы убить и теперь — стоило только чуть посильнее сжать длань. Но, он сам себе удивлялся — он теперь собственную душу готов был отдать на растерзание, лишь бы только ей было хорошо. И он даже смирился с тем, что этот свет изливается не на него — он рад был уже и тому, что ему позволено созерцать, что никого поблизости нет, никто не кричит.