Буря
Шрифт:
И, когда он подхватил ее падающее тело, то, так ему хотелось услышать: «Люблю», что он и услышал: «Люблю», а не ненавижу. И вот он уложил ее на снег, некоторое время разглядывал ее лик, а затем услышал голос девочки:
— Надо бы ее, к домику перенести…
Робин рассеяно взглянул на нее, а затем вскочил на ноги, и быстро проговорил:
— Да — конечно же, конечно же… Что ж я стою тут?.. Она мерзнет, а я то — будто жду чего…
Девочка еще раз на него взглянула и проговорила:
— Я то вначале вас испугалась, но теперь поняла, что зря боялась. Вы на самом деле добрый. Вы ее спасли…
— Да, конечно же, конечно
Девочка бросилась бежать, ну а Робин подобрал отброшенную и еще горящую ветвь, и, подобрав еще несколько переломленных, валяющихся поблизости ветвей, развел, довольно большой костер, положил рядом Аргонию, и, разглядывая лик ее, зашептал, в восторге, слова любви.
Здесь надо сказать, что Робин, оставивши дом бросился куда глаза глядят, а затем, услышавши вопль чудища, бросился в ту сторону — добежал он до туда, когда Аргония уже перепиливала корни — сразу понял, что она задумала, а про себя рассудил: «Ежели чудище не умрет, так придется отгонять его, а всякие чудища, как известно, бояться огня». И вот, отойдя чуть в сторону он развел костер, и, когда увидел, что девушке грозит опасность, подложил большую еловую ветвь — затем, забывши о страхе, и глядя не на чудище, но на золотистые волосы, бросился к ним — о дальнейшем уже было сказано…
Через некоторое время прибежали люди из дома, а впереди всех — Фалко. Тут сплели носилки, аккуратно переложили на них девушку, и понесли к дому. Всю дорогу Робин шел рядом с носилками, неотрывно вглядывался в ее лик, и шептал:
— Я люблю, и буду любить, как дорогую, милую сестру. Мне никогда не забыть, как посмотрела ты на меня. Ты так прекрасна, что тебя нельзя не любить. Любовь к такой прекрасной как ты — это жертвенная любовь, и я готов пожертвовать, жизнью и даже свободой, ради тебя. Ничто, ничто не затушит в сердце моем этого чувства…
В последующие дни, чувство Робина, как и следовало ожидать, возросло безмерно. Все эти дни об был рядом с Аргонией — помогал Фалко, который был главный врачеватель. Когда девушку обхватило щупальце, были переломлены почти все ребра, и острые их части поранили и легкие, а один из осколков едва не дошел до сердца; и только благодаря гибкости ее, не был поврежден позвоночник — удивительным было, что она еще могла тогда подняться, и попытаться защитить девочку. Теперь, только благодаря стараньями Фалко она была спасена от смерти.
Не мало времени ушло на ребра — операция была кропотливой, и требовала неимоверного напряжения нервов, так что, Фалко, итак уже истомленный всем, что приключилось за последние время, после окончания — повалился спать, и проспал несколько часов, конечно же, все это время, рядом с Аргонией был Робин, который совсем позабыл про сон — он чувствовал, как клокочет в нем страсть, и, время от времени, его как прорывало — он начинал ей шептать тут же придуманные стихи, и, чем больше шептал, тем больше разгоралось его лицо, и однажды, уже на второй день, она слабо пошевелилась, и тогда он, весь задрожал от волнения, и дрожащим голосом заговорил:
— Я даже не знаю как тебя зовут… — Аргония была еще очень слаба, но услышавши, с какой страстью звучат эти слова, чуть приоткрыла глаза — тогда она вздрогнула, смертно побледнела, и все старалась разомкнуть
О — как же она ненавидела его! Как же ненавидела убийцу брата своего, который спас ее, чтобы бесчестить теперь — о, она готова была принять вечные муки, ради того только, чтобы хоть на несколько мгновений вернулись к ней прежние силы, чтобы могла она задушить его, чувство ненависти к которому было сильнее всех чувств, когда-либо ей переживаемых. Она вся пылала — и от этого напряжения сердце ее могло остановиться — но от слабости телесной чувство не проходило, нет — оно возрастало все более и более.
А Робин, видя как она пылают, как сверкают ее, с таким трудом приоткрытые глаза; с какой мукой пытается прошептать ему что-то — он, весь дрожа от нежного чувства к ней, склонился так близко, как только мог, и, чувствуя, себя счастливым, зашептал:
— Да, я вижу, вижу, какая у тебя прекрасная душа. Я вижу, как ты сама прекрасна… — и тот он повторил уже вымолвленные ранее клятвы в вечной верности, и в том, что и свободой он ради нее готов пожертвовать, и, наконец, стал проговаривать все это в стихах:
— Рожденные в свете небесном, Мы братья и сестры с тобой; В дыхание легком, прелестном, О, будь же моею сестрой. И нет ничего в мире слаще, Принять твою боль на себя, Замерзнуть во мгле, в мрачной чаще, Тебя, о сестрица, любя! И в этом, я знаю свобода: Любить не себя, но иных, Такая уж наша природа: Увидеть всех близких, родных…И тут же, не останавливаясь, дрожа от собственного напряжения, продолжал:
— …Вот видишь, видишь; я люблю тебя — но люблю, как сестру, как самую дорогую близкую сестру. Потому что, я понимаю теперь: всем надо любить друг друга, и тогда будет так счастливо, так хорошо! Вот, ведь, у тебя наверняка, есть и сестры и брат… Вот я увидел, как вздрогнула ты, каким пламенем сейчас твои очи наполнились — выходит — ты брата любишь! О, как пылают очи — они прямо изжигают меня; как же ты любишь своего брата… Что — ты пытаешься молвить мне что-то? Я знаю-знаю, про твоего брата — он наверное, прекраснейший человек, потому что не может дурного человека так сильно полюбить такая прекрасная девушка, как ты!.. Что — ты дрожишь? Ты плачешь даже; я знаю — ты любишь и меня, и своего брата! Да, как же ты любишь его, что так вот вся дрожишь, как же ты побледнела теперь — я знаю, когда любишь, когда вспоминаешь о любимом и нет его рядом — это такая мука, что и голод, и побои, кажутся пред ним совсем не значимым. Так вот — ты знай, что ты идешь на поправку, и ты увидишь своего брата; а пока, чтобы утешить тебя, позволь мне поцеловать тебя в губы — знай, что этот поцелуй, как родимой сестре, ты представь, что это тот, любимый твой брат целует. Я вижу, как ты вся пылаешь, очи… очи… мне знакомо это; но тебе нельзя так пылать, ты, ведь, вся изгоришь сейчас — я знаю — это чувство любви; вот, сейчас поцелую я тебя, и, надеюсь, что заснешь ты спокойно…