Бурлаки
Шрифт:
— Напишите заключение, что я годен, — стал я умолять его.
— Нельзя. И не упрашивайте… У вас вот и нервы не в порядке. Удивляюсь, как вас невропатолог пропустил… Кто следующий?
Не помня себя, я вышел из кабинета. Потребовал в канцелярии, чтобы мне выдали мои документы. Писарь, улыбаясь, сказал:
— Поздравляю! Счастливый ты человек. Освобожден с белым билетом.
— Катись ты к черту, тыловая крыса! — бросил я ему в лицо и выбежал на улицу.
Меня поджидала Шура.
— Ну, как? — спросила она. —
— Не годен, — ответил я со слезами в голосе.
Мы сели на лавочку. Шура положила мне руку на плечо и сказала:
— Я не знаю, что со мной делается, Саша. Я и рада, что тебя не пускают на фронт, и не рада… Понимаю, что тебе обидно…
— Пока не разбит враг, Шура, не может быть личного счастья… А я все равно доберусь до Камы. Там видно будет, годен или не годен…
Простившись с Шурой, я отправился на берег Вятки, где блиндированный пароход отряда речников уже готовился к боевому рейду.
Разыскав командира отряда, я поведал ему о своей неудаче. Командир с улыбкой постучал себя по бедру. Вместо ноги у него была деревяшка.
— Ты бурлак? Вставай, братишка, к штурвалу, и наплевать на докторов. В лыжники мы с тобой не годимся, а на пароходе, да еще на боевом, как рыбы в воде…
По партизанской привычке командир Громыхалов решил начать боевой рейд темной ночью.
Матросы выкачали якорь. Я стал к штурвалу. Пароход тихим ходом сделал поворот. К борту пристала лодка с последними товарищами. Среди них — женщина с большой сумкой через плечо.
Мы вышли на фарватер. Капитан заткнул деревянной пробкой переговорную трубу, поглядел за борт, подошел к штурвальной рубке и закурил.
— Вы раньше на Каме служили? — не удержавшись, спросил я капитана.
— Двадцать восемь навигаций, — ответил он.
— На каких пароходах? Где?
Оказалось, что служил он везде и на многих пароходах. Хорошо знает моего дядю Ивана Ховрина, Меркурьева, Заплатного и многих других старых бурлаков.
— Плюснин моя фамилия. Илья Ильич Плюснин. Может, тоже слыхал? Старик я, но придумал перед смертью повоевать. У меня два сына в Красной Армии…
Плес был мирный. На бакенах около невидимых островков, на перевальных столбах ярко горели путеводные огни. Впереди парохода по тихой воде бежал пучок света от фонаря на мачте. И только трехдюймовая пушка на носу парохода, закрытая брезентом, напоминала о том, что мы не на увеселительной прогулке.
Через несколько верст прямой плес кончился, река стала шарахаться из стороны в сторону. Пришлось до боли напрягать зрение, чтобы в темноте не наскочить на залитый вешней водой берег.
Утром после вахты, донельзя уставший, с отекшими ногами, я с трудом спустился на нижнюю палубу и столкнулся… с медицинской сестрой Шурой.
— Ты откуда появилась? — не веря своим глазам, спросил я.
— Из каюты, — ответила Шура. — Для медпункта дали отдельную
— Ночь не спал, с непривычки. Разнежился в госпитале.
— Голова не болит? — она приложила руку к моему лбу. — Шалишь, мальчик. У тебя температура. Давай-ка в каюту!..
Когда пришли в каюту — Шурину медчасть, она дала мне градусник и стала рыться в аптечке. Пока она искала какие-то порошки, я быстро опустил градусник в стакан с горячим чаем, потом вытащил и по больничной привычке сунул его под левую руку.
Я привык видеть Шуру в белом халатике, в косынке. Тогда лицо у нее было круглое, а сейчас, в домашнем платье, без косынки, с гладкой прической, она напоминала мне чем-то Фину Суханову. Такое же продолговатое лицо, такие же бойкие карие глаза, такой же прямой нос, ямочка на подбородке.
Я подал Шуре градусник. Она взглянула на шкалу и изменилась в лице.
— Ложись! Сейчас же ложись! У тебя температура чуть не сорок три градуса.
— Не может быть! Нормальная же. Я ведь чувствую. — Но тут мне стало стыдно. — Прости, Шура! Я градусы-то в стакане нагнал.
— Фу ты! А я до смерти перепугалась… Как хорошо!
— Больше никогда не буду.
— Ладно. Только, чтобы исправить свою вину, ты все-таки ложись на койку и не разговаривай.
— Да я, Шура…
— Не слушаю. Я отвечаю за тебя, как… фельдшер.
Стоит ли говорить, что я отоспался за все предыдущие ночи. Встал только к ужину.
На палубе было тихо. Пароход стоял в узкой воложке под прикрытием густого ивняка. Плыли густые тучи, как из ведра лил весенний дождик.
Бойцы и команда парохода сидели в кубрике.
— Как, братишка, выспался? — Таким вопросом встретил меня Громыхалов.
Некоторые заулыбались. Кто-то захохотал. Но Громыхалов сразу же оборвал всех:
— Ну вот что. Нечего трепаться. Заткнитесь-ка на минутку! Такие дела: сегодня ночью придется идти ощупью. Без огней.
— Лишь бы сигналы были. Пойдем и без огней, — сказал я.
— В том-то и дело, что нет ни одного бакена. Бандиты всю обстановку сняли. Впереди нас сел на мель пассажирский пароход. Пассажиров ограбили, команду увели в лес.
Мы вышли на фарватер в начале ночи. Темень была такая, что хоть глаз выколи. На всякий случай по бортам парохода стояли матросы с баграми. Шли тихим ходом. Капитан вполголоса передавал мне сигналы наметчика. Опасные места на пути приходилось угадывать бурлацким чутьем.
Так несколько часов шли вслепую. Вдруг справа показался красный огонек. Я налег на колесо штурвала.
— Что делаешь? — услышал я тревожный вопрос капитана.
— Впереди красный. Видишь?
Плюснин, вместо ответа, подал в машинное отделение команду «стоп!» и приказал спустить якорь.