Бурлаки

Спешилов Александр Николаевич

— Значит, караул? — пошутил Ушаков. — Грозная застава! А баронов не боитесь?

Я ответил:

— Они в губчека отправлены.

Ушаков снял с плеча ружье.

— Почему, молодой человек, с барышней не познакомите?

— Фина Суханова, — сказал я. — А это здешний охотник Степан Данилович Ушаков.

Фина много слышала об Ушакове и его чудачествах, но видела его впервые и протянула руку с некоторой опаской.

— Видите, какой я соловей-разбойник! Но вы не бойтесь. Бояться людей, тем более охотников, — величайшее заблуждение. Я однажды в жизни большую

ошибку совершил… Людей стал бояться… Ушел в лес, к зверю, так сам чуть зверем не стал. Ныне к людям потянуло. Пошел с Лаймой посмотреть, браконьеры не балуются ли, сейчас охота запрещена, вижу — огонек, ну и явился незваным гостем. Если помешал — гоните, если не помешал — сердечное спасибо.

Мы поспешили успокоить Ушакова. Он снял с себя охотничьи принадлежности, поглядел на костер.

— Костерок-то у вас того, еле дымит.

Я встал, чтобы сходить за хворостом для прогоревшего костра.

Ушаков приказал:

— Лайма! За дровами!

Я полез в ивняк. На ощупь отыскивал сухой хворост и выбрасывал его на дорожку. Лайма, пятясь, оттаскивала его к костру. Ей помогала Фина. Заготовка топлива превратилась у нас в веселую игру.

Вскипятили чай. Ушаков взял жестяную кружку, подул на кипяток и спросил:

— Эти луга кому сейчас принадлежат? Исполкому, что ли?

— Крестьянам, — ответил я. — Бедноте.

— Так отобрали у кулаков? Работать, значит, решили вместе, коммуной, по учению Карла Маркса?

— Вы и Маркса знаете? — с удивлением спросила Фина. — Я очень мало знаю.

— Я впервые читал Карла Маркса, когда вас, молодые люди, и на свете не было…

Разговор затянулся. Фина была поражена тем, что я знаю «Манифест» и даже помню целые куски из него наизусть. А как же мне было не помнить? Ведь мало того, что, мы с Паниным читали и перечитывали эту книгу, горячо обсуждали ее долгими вечерами, главное — я теперь ясно понимал значение этой книги для революционной борьбы.

Весенняя ночь короче воробьиного носа, как говорят в народе. Мы и не заметили, как посветлело небо. В кустах запели птицы.

Над лугами протянулась стайка юрких чирков. За Камой раздались крики: «Лодку! Перевоз!»

Ушаков стал собираться.

— Ну-с, Лайма! Нам пора, — сказал он. — Спасибо за компанию. Прощайся, Лайма.

Собака подбежала к Фине и подала ей лапу.

Я решил проводить Ушакова. Недалеко от костра дорожка завела нас в кусты. Не останавливаясь, Ушаков заговорил:

— Протоколы сионских мудрецов все еще переписываю прописью «рондо» по слову в сутки. Бароны торопят. Сегодня вечером приедут ко мне. Сушите удочки. Когда будет клев, дам знать. Счастливо оставаться…

Когда я вернулся к костру, Фина спала. На реке появились лодки.

Я разбудил Фину и пошел будить ребят. Раскинув руки, сладко спали наши маленькие сторожа, уткнув головы чуть не в пепелище, хоть возьми да и самих унеси, таких сторожей. В кустах, в ожидании водопоя, ржали стреноженные лошади.

Поднялось солнце. Над скошенной травой заклубился парок. С граблями в руках рассыпались по лугу люди, переворачивая сено мокрой стороной

к солнышку. С полудня появились конные грабли. Как грибы, стали вырастать копны сухого, шуршащего сена.

Общая работа заразительна и легка. Мы с Финой, несмотря на бессонную ночь, сгребали сено, таскали на носилках копны. Увлеклись работой — не заметили, как и день прошел.

Когда мы ехали домой, мне так хотелось спать, что я еле перебирал веслами, а Фина сердилась:

— Пойми, что у меня вечером занятия с неграмотными. А так мы до утра не доедем.

— Доедем! — отвечал я и лениво бороздил веслами воду.

Поворчав немного, Фина и сама задремала, свернувшись на корме калачиком.

Я смочил водой голову. Стало немного легче. Недалеко было уже до нашего села.

Всю дорогу проспала моя подружка. Подъехав к берегу, я вышел из лодки и вытащил ее вместе с Финой на берег.

— Приехали! — крикнул я девушке прямо в ухо.

— Куда? Кто? Где?

— Куда? Домой приехали.

Мы умылись у ключа ледяной водой и, захватив с собою весла, пошли в село.

5

В разгар сенокоса в земельный отдел явился Захар с вилами на плече.

— Ты что это, Захар Егорович, полез в отдел с вилами? — спросил Пирогов.

— Сопрут.

— Кому это нужны твои вилы?

— Богатеям. Они все, что плохо лежит, прибирают к рукам.

Захар поставил вилы в угол, подошел к столу заведующего и заговорил вполголоса:

— Они все к рукам прибирают, товарищ Пирогов. Ты тут сидишь в конторе и ничего не видишь… Мы организовали на графских покосах коммунию, а кулаки в борках на поскотине всю траву выпластали. Самочинно. Где же это правда? Мне нарезали три десятины покосов, и богатеев тоже без покосов не оставили. У Лышного озера даже отцу дьякону покос отвели. Зачем это? А?

— Не запрещается, если кто своими руками обрабатывает землю, — ответил Пирогов.

— Чью землю? Земля-то не ихняя, а наша. Наша земля! — повысил голос Захар. — Я не желаю, чтобы на ней мироеды копошились. Под корень их надо урезать! Комитет выберем и сами будем лупить кулаков. Тебя кулаки в огонь не бросали? Да! А меня бросали…

Захар схватил вилы, острыми рожками распахнул дверь и выбежал из отдела.

Я встретил Захара на сельской площади. Он мелкими шажками семенил по дорожке, что-то говорил сам с собой, держа вилы наперевес, как винтовку.

— Ты чего, Захар, сам с собой разговорился? — спросил я.

— Люблю с умным человеком поговорить. Пойдем со мной, бурлацкая душа!

— Куда?

— К Варваре пойдем. Она тоже Советская власть.

Варвара Игнатьевна сидела в продовольственном складе.

Захар со своими вилами перешагнул порог.

— Куда? — прикрикнула на него Варвара. — В складе посторонним находиться нельзя. Сейчас выйду и поговорим, если приспичило.

Варвара вышла к нам на улицу.

— Чего надо?

— Как бы сказать, Варвара Игнатьевна, — начал Захар. — И по делу и не по делу. — И Захар рассказал то же, что говорил Пирогову, — об организации особого бедняцкого комитета.