Буревестник
Шрифт:
— Я и так благодарю, не беспокойся, — невозмутимо ответил бородач.
Емельян, Адам, Афанасие, Ермолай, Косма, Андрей, Тихон кое-как разместившись в лодке Романова, медленно ели. Перед ними было еще полдня тяжелой работы. Все молчали, думая каждый о своем, кроме хозяина, без умолку болтавшего, чтобы не скучали гости:
— Что с тобой, Адам? Что с тобой, товарищ Жора? И все-то ты молчишь, все о чем-то думаешь. В нашей лодке этого не полагается… У нас лодка веселая…
— Разве я не весел? — улыбнулся Адам. — Уже много лет, можно сказать даже никогда еще мне не было так легко
Емельян кивнул, показывая, что вполне понимает своего собеседника:
— Как же иначе? Ты ведь вернулся на море…
Адам улыбнулся, зная, что он счастлив не только из-за моря.
— Да, — произнес он задумчиво. — Я вернулся на море…
— Кто с молодости был рыбаком, — провозгласил Ермолай, поднимая густо смазанный осетровым жиром указательный палец, — у того море навсегда здесь, в самом сердце!
Он ударил себя пятерней по голой груди, на которой отпечаталось пять жирных следов.
Адам, в шутку, последовал его примеру, тоже хлопнув себя по груди:
— Здесь оно у меня!
— Черт бы его драл, ваше хваленое море! — с яростью произнес чей-то молодой голос.
Все удивленно обернулись. Оказалось, что так непочтительно выразился о море Андрей, работавший теперь в бригаде у Космы.
— Когда же этот парень разучится ругаться? — возмутился Ермолай, — словно, ей-богу, его мать и словам-то другим не научила…
Косма рассмеялся:
— Он говорит, что бросит ругаться, когда ты, дядя Ермолай, бросишь пить…
Адам внимательно посмотрел на Андрея, спрашивая себя, где и когда он слышал точь-в-точь такие же упреки… Это было давным-давно… Тогда за сквернословие доставалось ему, семнадцатилетнему Адаму, неукротимому, строптивому дикарю, отчаянному ругателю…
— Плохо, когда не можешь воздержаться от водки, но не лучше, когда не можешь удержаться от ругани, — ласково обратился он к светловолосому пареньку. — Если хочешь стать настоящим человеком, приучи свой язык говорить только то, что нужно, а зря не болтать…
Ему почудилось, что он разговаривает сам с собой — с тогдашним, озорным, своенравным парнем. Нет, этому не придется испытать того, что когда-то испытал он. Счастливы те, кто начинает жизнь теперь. «А сам-то ты, Адам Жора, разве не начинаешь жизнь теперь? — мелькнуло у него в голове. — Ведь и для тебя настоящая-то жизнь только что началась…»
— Что оно тебе сделало, море? За что ты его клянешь? — снова обратился он к Андрею.
Парень, молчавший все время, пока Адам его укорял, пожал плечами и сердито проворчал:
— За переменчивость. Вот увидишь: придется нам теперь грести, как сумасшедшим…
— Что верно, то верно, — подтвердил Емельян, в шутку ссорившийся о чем-то с Ермолаем. Оба с тревогой посмотрели вокруг.
— Так и есть, — пробормотал Ермолай. — Так и есть…
Смолкли разговоры и на других лодках — на двух из Емельяновой бригады, трех из Ермолаевой и одной, в которой был Косма, — едва колыхавшихся на сразу утихших волнах. Рыбаки поднимались с банок и, стоя, вглядывались вдаль.
Ветер совсем спал. Море дышало лишь мертвой зыбью. Ставшая свинцово-серой вода, тревожно, словно собираясь закипеть, хлюпала под бортом, расходилась мелкой волной. В воздухе
— Когда же, черт, это сделалось? — ворчал Емельян. — Скверная штука…
Он принялся приводить лодку в порядок, прибирать, опоражнивать посуду. Косма, стоя, старался разглядеть что-то, что находилось за дрожащей, белой пеленой тумана.
— Все равно ничего не увидишь, сколько ни смотри… — сказал, взглянув на него, Ермолай. — Он сейчас миль за двадцать отсюда, не ближе.
Косма, пожав плечами, сел на банку:
— Что нам делать? Стоять на месте и ждать — другого не придумаешь. А вы что? Рыбу ловить собираетесь?
Где-то — трудно было разобрать с какой стороны — погромыхивал далекий гром. Косме никто не ответил. Рыбаки принялись крепить рули, мостки, прибирать снасти. Работали молча и сосредоточенно. Поверхность моря становилась все глаже, все маслянистее, оно дышало теперь широкой, ленивой зыбью. Ближе к лодкам вода казалась мертвенно синей, с зелеными, как медянка, пятнами.
— Ты как думаешь, Косма, — спросил Адам, — ребята твои, которые вперед ушли, одни справятся?
Он говорил, чтобы как-нибудь отделаться от осаждавших его воспоминаний. Но его голос прозвучал так, словно все это происходило во сне, во время одного из тех иногда снившихся ему снов, когда он снова видел себя в душно-туманный день в предательски изменчивом, безжалостном море. Да, нынешний день был точь-в-точь таким же, как тот, памятный. Обстановка, люди были, конечно, другими, но над ним тогда было то же молочно-белое небо, а вокруг — то же дрожащее, с металлическими отсветами и ядовито-зелеными пятнами море. И теплый, парной, удушливо-тяжелый воздух был тот же.
Косма посмотрел на едва обозначавшиеся за горизонтом две черные полоски: это были лодки его бригады на месте лова.
— Должны справиться — ребята толковые, — пробормотал он. — Увидим, какой будет шторм…
— Какой будет, такой и будет, — сказал Емельян. — Отправляйся лучше к себе в лодку… Ты тоже, Ермолай, ступай на свое место. Без вас тут свободней.
— А море паршивое… — прибавил он, усаживаясь на банку и опуская голову на грудь. — Через какой-нибудь час, а то и меньше таких делов наделает…
Где-то, очень далеко, но уже в другой части небосклона, глухо проворчал гром. Горизонт в той стороне медленно заволакивался темной тучей.
— Смотрите! Море-то будто дымится! — воскликнул Андрей.
— Может, минует? — спокойно заметил Адам.
— Может, и минует, — откликнулся Емельян и прибавил с невеселой улыбкой, — а вернее, что нет…
— Что, знать отвык от опасностей, с тех пор как у нас есть «Октябрьская звезда»? — сказал Адам с такой же улыбкой.
— Верно! — согласился Емельян. — Вот уже несколько лет, как рыбаки своей шкурой больше не рискуют… Айда, Ермолай, отправляйся! И вы тоже, молодцы! По местам!