Булкинъ и сынъ
Шрифт:
– Дождитесь молнии, - посоветовал я.
– Сколько... скажите... господа...
– бубнил Фундуклиди.
Дождь уныло вторил ему и ручьями слез струился по стеклам.
Я встал из кресла, достал свои часы и подошел к Хряпову.
– Савватий Елисеевич, посветите сигаркой.
Хряпов раздул пламя в окурке.
– Одиннадцать без четверти, - объявил я.
– Одиннадцать,- эхом повторил грек.
– Стойте!
– изменившимся голосом сказал Хряпов.
Он схватил меня за руку.
– Кто-то хохочет... Слышите?
Мороз продрал меня по коже. У Фундуклиди глаза стали круглые
– Кто? Где?
Мы прислушались. Шипел в листве дождь, глухо бубнил далекий гром. В водосточных трубах, закручиваясь, гремели потоки.
– Да где же, Савватий Елисеевич?
– Тсс! Вот же, вот...
Я пожал плечами.
– Хоть убейте, не слышу.
Хряпов слушал, наклонив голову.
– Верно, - стесняясь сказал он.
– Мне, господа, показалось. Это, оказывается, гром.
Сказав это, он улыбнулся как-то по детски. В тот же миг сверкнула молния, и в ее адском свете улыбка показалась такой зловещей, что по мне прокатилась еще одна волна холода.
Фундуклиди вообще застыл, превратился в сибирского идола.
– Михаил Ксантиевич...
– позвал было я, но только махнул рукой и побрел назад к креслу. Всё показалось вдруг никчемным и ненужным. Я сел, запрокинув голову. Я не мог больше прислушиваться, следить, помнить, в каком кармане лежит револьвер. Внутри, под моей кожей, словно струны, тянулись нервы и жилы. Они бежали сквозь ребра, сгибали суставы, пронзали печень, селезенку...
Я отвернул манжету и стал рассматривать тыльную сторону руки. Скоро я уже различал дрожащие нити, стремящиеся к пальцам. Они звенели от напряжения - я слышал тонкий - тоньше комариного - звон. Еще минута - и они порвутся! Разве я могу это допустить?
Я не допустил. Я распустил колки - и струны ослабли и повисли. Стало приятно и захотелось закрыть глаза.
Дождь начал стихать. Неудивительно, ведь все мы так устали: и я, и он, и толстый Фундуклиди, и Хряпов. Дождь тоже ждал вместе с нами привидений, но не дождался их. Он подогнул колени и лег в траву, а из травы вылетела спугнутая тишина. Тишина расправила крылья и всё закрыла ими: и город, и сад, и дом. Она тихо дунула и погасила фонари во всем мире.
Кто-то серый, большой, неясный - но не Фундуклиди, не Хряпов подошел сзади и запустил мягкие ласкающие пальцы мне в волосы... Потом он спросил голосом Савватия Елисеевича:
– Петр Владимирович, вы спите?
Я улыбнулся и отрицательно покачал головой. Тогда он запустил пальцы мне под кожу, но это было не больно, а приятно, и принялся своей большой бархатной ладонью черпать из моей головы.
– Не спите, Петр Владимирович, не спите!...
– закричал Фундуклиди откуда-то издалека, с другого конца города... нет, из Америки... или с Луны? Да, с Луны.
Что это с ним?
– Я не сплю, - сказал я ему.
А тот, серый, все черпал, он уже всё вычерпал из головы и теперь вычерпывал что-то из груди. Я почувствовал, что сделался легким и могу улететь, если подует ветер.
– Сколько времени?
– спрашивал Фундуклиди.
Ах, зачем ему это надо, подумал я, ведь без времени так хорошо!
– Но ведь полночь!..
– кричал глупый грек. Его слова дробились, рассыпались и прыгали в воздухе, как мячи.
– Где же они?
– кричали слова.
– Где они?
Кто
Глупый грек спугнул тишину. Страшно закричал вдруг Хряпов, и я понял, что вижу, как он упал, разорвав на себе воротник, и понял, что сижу с открытыми глазами. Тут же прогремел выстрел, за ним еще, но я не повернул голову, я знал, что это умер Фундуклиди. Теперь они должны придти за мной. Поскольку я догадался об этом, то не удивился, когда в гладкой стене вдруг обозначилась дверь и стала тихо приоткрываться. Она открылась, но позади никого не было. Я их не увидел. Конечно, я их не увижу, так и должно быть. Они написали в письме, что придут, и пришли, но мы не смогли бы их увидеть, как бы ни старались. Да это и ни к чему. Они пришли не беседовать, не пить чай. Они пришли сделать свое дело и уйти...
Я видел, как под тяжелыми невидимыми шагами прогибается паркет. Это шли ко мне. Я понял, что осталась всего одна минута, и тут мне стало страшно. Я хотел закричать - неважно что: не надо! или просто: а-а!
– но уже не успел. И последнее, что я увидел - кровавый всплеск, разорвавшийся в моих глазах...
Газета "Наш голос" от 1 сентября 19.. года:
"Позавчера в нашем городе произошел таинственный и прискорбный случай. Глубокой ночью в окнах дома известного фабриканта г-на С.Хряпова (Приречная, 11) замелькали вспышки револьверных выстрелов. Находившийся поблизости наш корреспондент В.Беспрозванный понял неладное и, не мешкая, сообщил в полицию. Г-н пристав с полицейскими чинами и понятыми прибыли незамедлительно. На звонки и продолжительный стук в доме никто не отзывался. Находящиеся во флигеле слуга и повар также не могли дать ответа на странное сие молчание. Г-н пристав приказал выломать дверь, что удалось с трудом, поскольку дверь оказалась крепко заперта и заставлена изнутри мебелью.
Что же обнаружилось в доме? Хозяин, г-н Хряпов, находился в одной из комнат, судя по всему - в библиотеке, полностью одетый, без признаков жизни, но без каких-либо следов насильственной смерти. В руке он сжимал револьвер, в котором недоставало двух пуль. Полицейский следователь г-н К.Фридлянд без труда обнаружил их в стене и в двери комнаты. В том же помещении были найдены двое мужчин, которых удалось опознать. Это бывший сотрудник нашей газеты г-н П.Мацедонский и частный детектив г-н М. Фундуклиди. Оба они обнаружены в таком же виде, что и г-н Хряпов, т.е. в полной одежде, с револьверами, но без следов насилия. Разница получилась лишь в том, что у М. Фундуклиди из револьвера выпущены три пули, а у П.Мацедонского - ни одной. Все пули были быстро и умело обнаружены г-ном К.Фридляндом также в стенах и мебели.
В ряде комнат царил беспорядок, возможно, являющийся следами борьбы. В столовой (или гостиной) были найдены корзины с едой и остатки трапезы трех человек. В той же библиотеке, в углу, находилась груда свежих осколков, по-видимому, от большой вазы.
Допрос слуг, произведенный гг. И.Замурцевым и С.Тамбургом позволил выяснить, что г-н С.Хряпов в несколько последних недель проживал в строгом затворничестве вместе с вышеупомягутыми лицами, никого не принимал, никуда не выходил. Посещать дом мог лишь один из слуг - Степан, который взят под стражу и находится под следствием.