Булкинъ и сынъ
Шрифт:
– Глупости, - сердито сказал Хряпов.
– В такой час голова должна быть чистой и ясной.
– А я бы пару стопок "Горного травника" не прочь... для куражу!
– Перестаньте, Петр Владимирович, неважное время для балагурства. Лучше налейте мне клюквенной воды, в горле что-то застряло, - Хряпов потянулся ко мне со стаканом.
И тут под столом грохнуло.
– А-а!
– заревел Фундуклиди, бросил полцыпленка между тарелок и поджал ноги под стул.
Вздернутый этим криком, я
Кривенько улыбаясь, Савватий Елисеевич поднял с пола револьвер.
– Вот... упал.
Очевидно, он держал оружие на коленях. Может быть, уже тогда, когда вместе со мной смеялся над Фундуклиди, выложившим свой "Смит и Вессон" на скатерть.
– Надеюсь, ваш револьвер на предохранителе, - произнес я потусторонним голосом.
– Конечно, - сказал Хряпов так торопливо, что я не поверил.
Хорошо, что собачка не соскочила. Пять граммов свинца, облеченные в медную оболочку - джинн маленький, но опасный.
Наконец этот чудовищный обед закончился. Фундуклиди сразу же принес весть: возле забора околачиваются какие-то личности. Личности оказались женщиной в накидке и сутулым гимназистом. Что ж, удачная пара для наблюдения: такие подозрения не вызовут.
Мадам и ее сопливый спутник целых полчаса гуляли возле дома, а потом куда-то незаметно исчезли. Чтобы не терять бдительности, мы сделали обход по оставшимся в нашем распоряжении комнатам. Я шел впереди, Хряпов в середине, а Фундуклиди замыкал.
Мы вернулись в любимую комнату - в библиотеку. Стерегли двери; продолжали наблюдать в окно за улицей. Там ходили бабы в платках с корзинами; подобрав юбки, они то спускались в подвалы лавок, то поднимались обратно на тротуар. Мастеровой, хватив где-то полбутылки, брел, покачиваясь. Приказчики в заломленных картузах поплевывали семечками. Промчал на сердитых вороных рысаках полицмейстер. Старик с иконкой и с клюкой тряс бородой, приставал ко всем с милостынькой. Провинциальная идиллия. Но мы знали, что в каждом сапоге мог оказаться нож, под каждым картузом - алчные волчьи глаза. Да-с, нас так просто не объегоришь!...
Потом против окон долго стоял крытый автомобиль. Фундуклиди разглядывал его в бинокль Цейсса, и губы его тряслись студнем. Примерно через час автомобиль запукал бензином и уехал. Мы решили привалить входную дверь шкапом с Дюма-отцом, Бальзаком, Эженом Сю, Аристофаном, Шекспиром. В разгар возведения баррикад Аристофан выпал и раскрылся - улыбающийся, нарисованный тонкой гравюрной сеткой. Фундуклиди, сопя и наваливаясь плечом на шкап, наступил на комедии; Аристофан продолжал улыбаться из-под грязного следа. Я не выдержал и поддал книгу так, что загнал ее под канапе.
Солнце спустилось, налилось
в переплеты окон, мешая наблюдению. Мимо снова прошла соглядатайка в накидке с липовым гимназистом. Всё ясно, дом в осаде! Фундуклиди, заслонясь от солнца газетой, неотрывно глядел сквозь стекло, что-то шептал, то выхватывал револьвер, то прятал. Хряпов остановил маятник у больших настенных часов с амурами, чтобы их звук не мешал услышать крадущиеся шаги. Я тренировал кисть руки для стрельбы навскидку...
Мы были начеку.
Но злодеи не спешили являться.
В сумерках начал собираться дождь.
Ветер запел так, что его тоскующий голос стало слышно даже сквозь закрытые двойные окна. По небу помчалось серое стадо; потом в курящейся высоте шаркнул отставшей подошвой Илья-громовержец - и молния трезубцем пропорола небо.
– Будет гроза, - сказал Фундуклиди.
– У меня в правом колене стреляет.
Ему никто не ответил. Всё, что не относилось прямо к нашей тревоге, уже не затрагивало более чувств. Слова падали и растворялись в тишине; жесты стирались; весь мир стал зыбким и ненадежным, уплывал куда-то, словно корабль...
Ночь густела, но света мы не зажигали. Зачем облегчать задачу злодеям? Дудки! Пусть поковыряются в темноте!..
Фундуклиди подошел к окну и, воровато подвинув штору, стал смотреть наружу. Глухо выл угрюмую гамму ветер, с силой проносясь сквозь листву и переулки. Вдали снова упала и расщепилась молния; мы вздрогнули.
– Будто по заказу такая погодка, - сказал Хряпов.
– А, Петр Владимирович?
Освещаемый в дыму сумерек маленьким пожаром сигарки, он подошел, положил мне руку на плечо.
– Нервничаете?
– Да как сказать... наверное, да, - признался я.
В эту минуту частым горохом ударило по крыше. Пошел густой августовский дождь.
Хряпов поднял голову, слушая могучий концерт природы. Я опустился в кресло и бесцельно смотрел то на мистические блики, гуляющие по потолку, то на скрючившуюся у окна фигуру Фундуклиди. Устав щуриться от молний, детектив повернулся к стене и прижался к ней затылком.
– Деспота тинин панагате - владыка мой, лучший из владык... прошептал он.
– Что с вами, Михаил Ксантиевич?- спросил Хряпов.
– С вами нехорошо?
– Где же они?
– горько простонал грек.
– Придут, Михаил Ксантиевич... скоро...
– хрипло сказал Хряпов.
– Ну где же?
– почти крикнул Фундуклиди и, маясь, замотал головой. Что ж не идут! ... М-м-м!
– замычал он, дрожащими пальцами достал серебряную луковицу часов, долго открывал крышку, поддел, наконец, ее ногтем и попытался угадать время в тощем свете далекого фонаря.
– Не видно!.. Сколько времени? Господа, сколько? Скажите!