Булатный перстень

Плещеева Дарья

Мавруша с Поликсеной об этих планах Александры не подозревали — они почти не видели ее, да и не скучали по ней. Мавруша со всем пылом души взялась за кройку и шитье. Поликсена работала лишь под ее присмотром — она все больше норовила присесть к окошку и задуматься, а кончалось это слезами.

— Послушай, Мурашка, а не вернуться ли тебе к нему? — спросила Мавруша. — Мало ли что он той особе наговорил? Ежели он перед Богом муж твой — то должен об этом вспомнить и образумиться…

— Нет. Я когда шла к Арсеньевой, переходила Мойку…

— И

что?

— Я ключ от жилья выбросила. Чтобы уж навеки уйти…

О том, как Поликсена представляет себе свое будущее с незаконнорожденным младенцем на руках, они более не говорили. Монашеская келья, и только келья — а дитя отдать на воспитание в порядочную бездетную семью. О том, что такая семья еще не сразу найдется, подружки вроде и знали, но поисков, конечно, не вели.

Стряпуха Авдотья, приглядевшись к ним и видя, что барыню состояние гостьи мало беспокоит, покормлена — и ладно, тайно взяла Поликсену под свое покровительство, приносила ей то сладенькое, то кисленькое, и однажды, явно подслушав разговор, обратилась с такой речью:

— Ты, сударыня, не погневайся на дуру старую, а я вот что скажу. Надобно тебе съездить к Андрею Федоровичу.

— Кто таков? — спросила вместо подруги Мавруша.

— А божий человек. Сказывали, на Смоленском кладбище новую церковь строят, так он туда часто наведывается. И у Матвеевского храма Андрея Федоровича встретить можно. И на Сытном рынке. Поискать нужно.

— И что будет?

— А правду скажет и на ум наведет. Андрей Федорович все видит и разумеет! И коли у кого семейное нестроение — скажет слово, и все наладится. Ему это от Бога дадено.

Мавруша выпроводила кухарку, но ее слова запомнила. Может, и впрямь есть человек, который усмирит душевное смятение? И не придется тайно плакать в подушку. И мысли о постриге куда-нибудь уйдут безвозвратно…

Что думала об этом Поликсена — дознаться не удалось. Чем ближе к родам — тем печальнее делалась бедная Мурашка, хотя старалась не плакать на людях и все больше отмалчивалась. Мавруша догадывалась: одно дело — принять решение о постриге и разлуке с младенцем, совсем другое — своими руками отдать его чужим людям.

Она не одобряла этого замысла. И в то же время знала — если бы оказалась в положении Поликсены и ждала дитя от Нерецкого, которого угораздило полюбить другую, точно так же скрылась бы, дав ему полную свободу. Ибо иначе это — не любовь, а что-то иное…

Глава одиннадцатая

ЕФИМКА УСОВ ИДЕТ ПО СЛЕДУ

Кир Федорович спозаранку привез целый мешок зелено-белесого курчавого мха и сразу принялся его сушить в легком жару большой кухонной печи на огромной доске для теста, старательно вороша и приговаривая:

— Слава те Господи, сейчас пойдет на лад!

По его просьбе комнатные девки сшили с десяток кисейных мешочков и даже их прокипятили. Потом подсушенный мох набили в эти мешочки и стали прикладывать к михайловской язве.

К

тому времени он уже не метался в жару, головная боль отступила, проснулся настоящий моряцкий аппетит — ибо моряк на берегу должен побаловать себя впрок разносолами и есть так, что успевай только подносить. Госпожа Колокольцева, которой Родька ежедневно рассказывал, как именно выволакивал Михайлов его, обеспамятевшего, из-под летящих сверху горящих кусков рангоута, просто нарадоваться не могла на этот аппетит.

Мох оказался просто волшебным — очищал рану как губка. Вот только доктор, увидев вместо корпии народное средство, ругался по-немецки, вздымал руки, требовал сочувствия у «майн либер готт», но потом взял пару пригоршней мха, чтобы спросить мнение ученых ботаников.

— Надо же, — удивлялась госпожа Колокольцева, — ведь в детстве я его видывала, думала — он годен только избы конопатить.

— Надо будет отвезти хоть малость нашему судовому лекарю Стеллинскому, — решил Михайлов, и Кир Федорович был командирован в лес уже с двумя большими мешками.

Явился гость и к Михайлову.

О визите Новикова моряк заранее предупредил госпожу Колокольцеву, и отставной моряк был впущен сразу.

— Володька! — обрадовался Михайлов при виде мощной фигуры старого товарища. — Входи, садись! Что это у тебя, гостинец?

Новиков держал за веревочку холщовый мешочек.

— Считай, гостинец. Я вот чего принес, — сказал Новиков, растягивая веревку. — Может, в доме шахматный столик сыщется? Погляди — аглицкие!

И высыпал на одеяло простенькие, без изощренной резьбы, фигурки — белые и красные.

— Это ты хорошо выдумал. Я без шахмат соскучился.

За столиком послали к соседям.

— Как там мои? Ты когда у них был?

— Как раз вчера и заходил. Объяснил, что ты у добрых людей, где за тобой смотрят сиделки и немецкий доктор. Наталья Фалалеевна сильно недовольна — говорит, сами бы смотрели не хуже.

— Больно нужно девчонкам видеть батькины болячки! Как они, здоровы?

— Здоровы. Кланялись! Домой ждут.

— Теща?

— Вот теща, ты уж прости… Теще доктор нужен, это даже я вижу.

— Ее к доктору разве что связавши отнести. Все травками отпивается. Но я это сделаю. Раздобудь мне трость, — попросил Михайлов. — Без нее я разве что до нужника добреду.

— Я ничего в модных тростях не смыслю.

— Была бы лишь крепка. Я видал с набалдашником, как большой гриб, на нее, я чай, опираться удобно. Купи, я деньги отдам. Нога заживает, и обременять собой здешних хозяев дольше необходимого я не намерен. Что Усов?

— С Ефимкой вот что… Он тебе жизнью обязан и непременно хочет отслужить. А натура такая — коли что ударило в голову, нипочем не угомонится. Безумец вроде тебя. Вот я — человек спокойный, основательный, я — как большой колокол, меня раскачать трудно, да коли получится — так бумкну! А он человек пылкий и упрямый. И загадки разгадывать любит.