Булатный перстень
Шрифт:
Родька, узнав, чуть не разревелся, потом от стыда принялся кричать, требовать боя и немедленно клясть Грейга, словно бы адмирал был виноват в безветрии.
— Дурак ты, что ли? — спросил его Михайлов. — Адмирал сжег турецкий флот в Чесменской бухте, когда тебя еще мамка титькой потчевала. Садись, учи сигналы… Коли что — нам ведь первыми в бой вступать…
Сам Михайлов маялся с ногой. Чертов топорик как-то так «удачно» стукнул, что на следующий день место, сперва не болевшее, покраснело и припухло, чем дальше — тем хуже, появилась боль и жар под кожей, ступить на ногу было все труднее. На третий день она уже не
— Ну, вовремя! — разозлился Михайлов.
Лекарь Стеллинский не знал, как быть. Он решительно не понимал, с чего бы вдруг незначительный ушиб дал такую скверную картину, да и ушиб ли?
— Это не гангрена, — твердил он, — ногу отнимать не надо, но что ж это за дрянь? — Он ощупывал ступню, вспухшее мясо на которой внезапно сделалось каким-то зыбким, и клялся Эскулапом, что видит такое впервые в жизни. А жар меж тем добрался от ноги до михайловской головы. И чувствовал себя капитан второго ранга прескверно.
Однако сдаваться он не пожелал. Боцман Елманов принес пеньки, парусины, веревок, и общими усилиями соорудили Михайлову нечто среднее между лаптем с онучей и валяным сапогом. В этой обувке он при помощи Елманова выкарабкался на дек.
Тихая солнечная погода его не радовала. Он предпочел бы стоять на баке, кутаясь в плотную епанчу и придерживая шляпу, чтобы ветер кидал в лицо брызги, чтобы паруса, гордясь полным пузом, несли фрегат по заливу, и плевать, что небо серого цвета!
Михайлов любил Балтику именно такой — с которой постоянно приходится выяснять отношения, сердитой и несговорчивой, сварливой и неугомонной. И Кронштадт он любил, почитая крошечный городок на Котлине столицей всей Балтики. Ибо в Санкт-Петербурге полно всякой шушеры, а Кронштадт — моряцкий.
Он и ночные вахты любил, когда свежает ветер, все сильнее разыгрываются волны, когда фрегат вздрагивает при каждом ударе мощного вала, клонится вдруг набок при напоре ветра и снова встает с привычным треском и скрипом, а после того, как гаснет заря на краю пустого небосклона, возникает не только привычное звездное небо над головой, но и иное — среди чернеющих мачт мерцают фонари, составляя невиданные созвездия.
Мимо должен был проплывать лесистый южный берег Котлина — но он, казалось, замер без движения. А михайловской душой владело нетерпеливое предчувствие выхода на простор, без всяких берегов, который он любил, где радовалось сердце.
— Ползем, как вошь по шубе, — проворчал боцман. — И паруса — левентих [11] , едва полощутся. Нам бы хоть слабенький ветерок да попутную волну…
— Может, ночью погода переменится, — обнадежил Михайлов. — Уж за Гогландом точно поймаем ветер.
— Вот он, голубчик, виднеется. Сказывали, если повыше на скалы залезть — Стокгольм виден.
Гогланд вдали был почти неразличим — берег цветом сливался с водой, и лишь чуть бугрящийся окоем давал знать — тут суша.
11
Также левентик, левентиг — положение паруса, когда он находится на линии ветра, т. е. ветер дует точно спереди судна (прим. верстальщика).
— Да, утесы — будь здоров, чуть не в полтораста сажен, чего ж на Стокгольм не таращиться? Коли заберешься наверх и найдешь
— А диковинно, финский берег низкий и плоский, а тут — вдруг скалы… Вот увидим ли маяк — не знаю. Его покойный государь Петр Алексеич на северном берегу поставил, мы-то с юга обходим…
Михайлов сильно расстраивался — так вышло, что эта морская баталия в его жизни была первой, и он хотел показать себя с лучшей стороны, душой он был готов к бою, а треклятая нога мешала жить, и мази, выданные Стеллинским, что-то не помогали; меж тем враг был все ближе…
Головным шел фрегат «Надежда благополучия». Его дозорные ранним утром, еще даже не били склянок, обнаружили вдали шведский флот. Был подан сигнал «Между нордом и вестом вижу неприятеля» — и тут же началась суета.
К первому утреннему колокольному бою, — четырем сдвоенным ударам, означавшему восемь часов, — Михайлов уже был на баке и командовал «катать койки». Рядом находился предельно взволнованный молодой корабельный батюшка, отец Тихон, ожидавший приказа матросам — «становись на молитву».
— Сегодня память преподобного Сисоя Великого, — сказал батюшка. — Думаю, сей нам поможет. Не мученик — кабы мученик, хуже было бы, и нас бы ждало мучение. А сей — пустынник, и по молитвам его усопший отрок воскрес. К добру, значит… И превыше всего ставил милосердие Божье… Не надобно бояться… — Но сам батюшка явственно трепетал.
Служба была короткой, насколько позволял церковный устав. После того, как все причастились, Хомутов велел боцманам свистать к завтраку.
Михайлов вручил Родьке сигнальную книгу, которой полагалось бы сейчас заведовать штурманскому ученику, но как раз ученика на «Мстиславце" не было. Родька уже умел по сочетанию цифр отыскивать значение сигнала и встал у фальшборта рядом с капитаном Хомутовым, не сводя глаз с флагмана. Михайлов же спустился в свою каюту.
Там он надел новехонький белый мундир. Ибо матросы, готовясь к бою, переодеваются в чистое из какой-то особой морской гордости: стыд и срам — отправляться на тот свет в грязном и пропотевшем. А офицеры и вовсе должны блистать белизной.
Выйдя на дек, Михайлов направился к капитану, и вовремя. Хотя в баталиях он не бывал, но от беспокойства, а может, от сильно раздражающего его жара проснулось предвидение.
— Сейчас забьют аларм! — сказал он. И точно — пяти минут не прошло, как на кораблях ударили в барабаны.
Хомутов позвал его к себе. Хромая, Михайлов подошел к капитану и получил из его рук подзорную трубу.
— Полюбуйся…
Шведский флот был относительно русского под ветром и лежал левым галсом. Все корабли и фрегаты растянулись, как на маневрах, в правильную линию. Было на что посмотреть — хотя Михайлов, побывав в разведке, эти суда уже видел и оценил по достоинству. Михайлов стал считать черные точки на окоеме, а меж тем шведы приближались: семидесятипушечные «Эмгейтен», «Густав III» и «София Магдалена», шестидесятидвухпушечные «Ее Величество Шарлотта», «Ара», «Омхет», «Принц Карл», «Принц Фридерик Адольф», «Принц Густав Адольф». «Ретвизан», «Дигд», «Фадернесланд», «Форсигтигхет», шестидесятипушечные «Васа» и «Принц Густав», сорокапушечные фрегаты «Грип», «Камилла», «Фройя», «Минерва» и «Тетис».