Булатный перстень
Шрифт:
— Стой, стой! — закричал ему Ероха. — Корсаков!
Давний товарищ повернулся к нему и несколько секунд глядел, не узнавая.
— Это я, Ерофеев! Я это! — твердил Ероха. — Помнишь? Итальянский дворец, корпус? Как ночью в окошко лазали? Как через док на плоту? Как ялик у Петровской пристани угнали?
— Ерофеев? Ох, ты ж, мать моя такая-сякая! Ерофеев! — обрадовался Корсаков. — Ты что тут делаешь? Полезай в экипаж!
Ероха, напрочь забыв, что должен взять в лавке записку, оставленную Корсаковым, полез вслед за товарищем
— Как ты, что ты? — спрашивал Корсаков. — Отчего в таком виде носишься по Невскому?
— Ох, и не спрашивай… — Ероха всем видом показал, что горе у него горькое и беда неизбывная. — А ты? Что ты, как ты?
— Ох, и не спрашивай…
Корсаков ответил примерно такой же гримасой.
Ероха смотрел на него и видел, что Мишель порядком изменился с гардемаринских времен. Круглая рожица похудела, черты ее оформились, стали резче, на лбу образовались две морщины — как у всякого, кто привык хмурить брови. Лишь голубые глаза глядели по-прежнему, с легким прищуром и очень внимательно. Ероха по одному этому взгляду взялся бы определить в толпе моряка, пусть даже бывшего.
Оказалось, что живет однокашник на Мойке, поблизости от Демутова трактира, напротив пудренной фабрики, и ехать было совсем недалеко. Он нанимал там скромное жилье, держал двоих слуг, но по тому, как эти слуги переглянулись, увидев гостя, Ероха понял — тут что-то происходит, но явно не для посторонних глаз.
— А мы сегодня и печь не топили, — сказал корсаковский человек, судя по возрасту — его дядька еще с тех времен, когда Мишеля перестали водить на помочах и кормить с ложечки. — Ужина нет, разве что в трактир спосылать.
— Так не умнее ли самим к Демуту отправиться? — спросил Корсаков, по всей видимости, поняв, что ему пытается намеками и взглядами сообщить слуга.
— Да, барин, и посидеть там, поразвлечься. А мы с Федей в харчевню пойдем.
Ероха почувствовал в голосе вранье. Что-то странное происходило в корсаковской квартире, если слуги хозяина с гостем дальше прихожей не пустили.
— Ты прав, Тимофеич. Только принеси мой прошлогодний кафтан, тот, цвета голубиной шейки. Тебе, Ерофеев, должно быть впору.
Ероха был очень благодарен за то, что Корсаков без лишних вопросов понял одну из его забот.
Кафтан был принесен очень скоро, и слуги опять уставились на гостя, словно спрашивая: да когда ж ты, сукин сын, уберешься?
— Идем, — сказал Корсаков.
Ероха вышел первым.
Он и радовался тому, что встреча состоялась, и какое-то беспокойство одолевало его — что-то в этой истории было не так, а что именно — он понял уже за столом.
Он забыл взять в лавке записку!..
— Послушай, Корсаков, мне нужно отойти по одному дельцу, — сказал Ероха. — Я вернусь через час и сразу же пойду к тебе на квартиру.
— Изволь, буду ждать, — не задавая лишних вопросов, отвечал Корсаков.
А дальше началась какая-то сумятица. Взяв в лавке ответное послание Корсакова,
— Ходят тут всякие, ходят, мельтешат! А ну, пошел вон, побродяжка чертов!
Ероха с опозданием заметил, что возле дома остановился экипаж, откуда вышел статский советник Титов, и это для него дворник ломал комедию.
Встречаться вдругорядь с Титовым Ероха не хотел. Если в его хозяйстве водятся какие-то страшные тайны и даже дворне не позволяют вечером посидеть у ворот, погрызть орешки, то лучше не наводить статского советника на ненужные мысли. Ероха скрылся и, прогулявшись, вернулся в Садовую. Но теперь уж и дворника не наблюдалось. А для экипажа ворота отворили — и тут же захлопнули.
Как передать корсаковскую записку Фекле — Ероха понятия не имел. А надо было — и так в последнее время неисполненных обещаний и неотданных долгов накопилось множество — счесть хотя бы те пятаки, что благородный человек непременно вернул бы Новикову.
Безнадежно послонявшись вокруг титовского дома, Ероха подумал, что коли в записке содержится что-то важное, то ее непременно следует передать, а коли какая-нибудь амурная чепуха, то цена ей невелика. Просто порвать эти нежности в мелкие клочки — и все. Вряд ли судьба сведет его еще раз с той шустрой девкой и с кем-либо из титовского семейства.
Он развернул бумажку и, встав под фонарем, прочитал: «Она у меня, он благополучен, ждут оказии». Тут Ероха понял, что дело нешуточное — записка без обращения, без подписи, и ни единого лишнего слова — на случай, если попадет не в те руки…
А что, коли — вопрос жизни и смерти?
Самое простое — вернуться к Корсакову и со всеми возможными извинениями объяснить ему положение дел, — Ерохе в голову не пришло. Он старательно соображал, как переправить записку. А коли человек чего-то сильно желает, то ангел-хранитель посылает возможность, но посылает, словно бы говоря: да отвяжись ты от меня…
Ворота титовского дома отворились, неторопливо выехал экипаж. Поворотить четвероконную запряжку — дело не для торопыги, и прижавшийся к стене Ероха сумел проскочить во двор и юркнул в первое попавшееся отверстие. Это оказались ворота небольшой конюшни.
Сообразив, что экипаж выпускал конюх и что он сейчас вернется, Ероха заметался — ему вовсе не хотелось, чтобы тот поднял шум. Возле крайнего стойла была порядочная гора соломы, приготовленной для смены подстилки, — за нее он и спрятался, присев на корточки в узком пространстве между соломой и бревенчатой стеной.