Булат

Кириллов Кирилл Евгеньевич

Первоначальный план выйти с колонной из города, а потом тихой сапой затеряться в придорожных кустах провалился с треском. Конвоировавшие новобранцев воины свое дело знали туго. Кулаками и сапогами пресекали малейшие попытки выйти из строя. На ночь же связывали всех в пучки по полдюжины сплетенными из размочаленных лиан веревками. А если кто-то шумел, дергался или просто слишком громко храпел, били, не разбираясь. Оттого новобранцы следили друг за другом не хуже охранников и сами лупили каждого, кто, по их мнению, мог чем-то нарушить покой воинов. Оружия же не давали никому, а у кого были свои ножи и кинжалы – отобрали в первый день похода. Правда, задумчивые

буйволы везли следом за отрядом огромные телеги, на которых было уложено что-то длинное. Но груз был хорошо укрыт тканью, потому разобрать, копья это или что другое, решительно не представлялось возможным.

И куда их гнали, тоже было неизвестно. Говорили разное. И что идут они штурмовать стольный город индийского князя Виджаянагар. И будто гонят их прикрывать град Гулбаргу от войск того же самого князя. Поговаривали даже, что двигаются они на поиски заповедного града Ханумана – обезьянского бога. То ли помощи у него просить, то ли поработить и заставить воевать супротив индусов.

Эти речи вызывали у Афанасия лишь грустную улыбку. Он-то знал, где действительно находится град Ханумана и что с ним случилось на самом деле, но предпочитал помалкивать. Остальные речи улыбки у него вовсе не вызывали. Не улыбалось ему быть погнанным на вражеские укрепления с палкой наперевес. Правда, деваться было некуда. Даже сбежать, ведь где он и в какую сторону направиться, было неясно. Разве что возвращаться по дороге в Бидар. Но навстречу шли новые отряды рекрутов, в которые его залучили б все равно.

На редких привалах доставал он из-за пазухи заветную книжицу. Листал, вчитывался в ставшие родными закорючки, оставленные на ее желтых страницах разными писцами. Вспоминал пройдоху Михаила, вовлекшего его в это хождение, коему минет уже скоро четыре года. Вспоминал Мехмета, молодого и веселого вельможу, подобранного им в занюханной деревеньке на волжской излучине. Вспоминал тупого и жестокого обезьянца-переростка, которого прочие обезьянцы, еще более недалекие и грязные, считали своим богом. Вспоминал мальчишку Натху, что оказался храбрее и сообразительнее многих взрослых. И злодея Мигеля, отнявшего у него все – и здоровье, и деньги, и любовь, пусть и поплатившегося за это жизнью. И Лакшми… Хотя нет, ее он старался вспоминать как можно реже. Рана хоть и затянулась, но где-то внутри еще саднило тяжкое чувство потери.

Задор, с которым он продолжал вести случайно попавшие к нему в руки записи, куда-то испарился. Больше по привычке брался он за раздвоенную на конце палочку или уголек, но, выведя несколько слов аккуратным убористым почерком, бросал это занятие. Слог не шел. Новые города, неизвестные люди, невиданные звери и огромные богатства в чужих сундуках уже не вызывали в нем того детского восторга, с каким он ступал таинственную землю Индии.

Он посмотрел на бедолагу, вместе с которым оказался в солдатах. Тот, грязный и оборванный, бродил между отдыхающими группками новобранцев, что-то бормоча себе под нос. От страха и побоев у него в голове что-то помутилось, и вел он себя странно и даже безрассудно. Вот и сейчас присел к компании совершенно разбойничьего вида новобранцев, давно снюхавшихся и старающихся держаться вместе. Ведь они ж ему сейчас…

Додумать Афанасий не успел. Один из разбойников подставил бедолаге ногу, второй толкнул, третий плеснул на него кипятком из котла. Обидчики заржали, широко разевая заросшие густым черным волосом рты. Афанасий сжал кулаки, хотел встать, но передумал. Зло сплюнул под куст. Не его это война.

Вот ведь как, подумал

с горечью. Человек может не делать другим зла, однако делает. Значит, зло есть не только в самом человеке, но и вовне. Это понятно, сатана искушает. Он незаметно перекрестился. Но ведь может же человек и добро творить, когда ему это не нужно для жизни, здоровья или иной надобности. Просто от сердца. Вроде как Бог его на то соблазняет. Однако ведь не делает. Почему?

К разбойного вида хорасанцам подошел стражник, крикнул сердито. Замахнулся тяжелой плеткой многохвостой, в кончики сыромятных ремешков коей были вплетены гладкие камешки. Такой можно и хребет переломить, если ударить правильно.

Разбойники в ответ ему лишь пожали плечами, мол, ни причем тут мы. Сам убогий подошел. Сам упал, да неловко в котелоккотелок оступился, обварился. Воин фыркнул и пошел к баюкающему обожженную руку человеку.

Так что, не ведет его, значит, Бог? Не зажигает огонь в его сердце? Или не дает сатана свету господнему проникнуть сквозь завесу мрака? Выходит, настолько враг рода человеческого сильнее Бога-вседержителя?

Воин подошел к тихо скулящему человеку, дернул за плечо халата. Тот сжался в комок, сверкая бусинками затравленных глаз. Воин занес плеть. Бедолага заверещал.

Или в другом чем-то, насчет нас, сирых и убогих, заключается план господень? Может, сами мы должны искусу сатанинскому противостоять? Сами в себе разжигать и поддерживать огонь Божий?

Сунув книжицу за пазуху, Афанасий в два шага преодолел отделяющее его от места расправы расстояние. Схватил за рукоять опускающуюся руку с плетью. Почувствовал, как трещат жилы в попытке удержать падающую смерть. Крякнул от удовольствия, когда понял, что вышло.

– Но, не балуй, – сказал он воину. – Видишь, нездоровый он. Грех это – убогого обижать.

Воин попытался вырвать плеть из могучей лапы купца, закаленной молотом да канатами корабельными. Не смог. Дернулся за кинжалом, поверх его руки легла еще одна могучая ладонь. Клинок не смог выдвинуться из ножен даже на полвершка.

– Он других задирает, – прошипел воин.

– Неправда то, сами они начали. Кипятком на него плеснули, – Афанасий мотнул головой в сторону разбойников, напряженно ловящих вострыми ушами каждое слово их разговора.

– Пусти.

– Пущу, конечно. Только ты уж не обижай его, ладно? И так несладко ему пришлось, на голову скорбен стал. А этих, – Афанасий снова мотнул головой в сторону разбойников, – приструни. А то ведь не дойдут до места, им назначенного. Сгинут.

Воин не выдержал тяжелого взгляда Афанасия. Отвел глаза. Купец разжал пальцы.

Воин отошел, потирая занемевшее запястье. Разбойники было засмеялись, но, глянув на разозлившегося воина, поумерили пыл.

Афанасий вновь уселся под дерево, достал книжицу, погрыз зубами расщепленную палочку, коей записи делал. О чем, бишь, он? А, о зле и добре, что в человеке борются и извне к нему приходят. Вот бы о чем написать, да где слова красивые взять?

Бедолага подошел, улегся рядом на траву, свернулся калачиком. Заскулил, елозя выглядывающими из розовых тапок грязными пятками. Афанасий погладил его по голове, чисто как собаку.

– Да, брат. Тяжело тебе пришлось, – пробормотал он по-русски и удивился тому, насколько отвыкли его губы произносить такие простые и слова. От того, насколько чужой звучит родная речь. – Ну ничего, даст Бог… Господи, – обожгла его мысль. Да зачем же он на русском-то, ведь тут же… Нельзя же.

– Что это у тебя? – прозвучал над ухом вкрадчивый голос.