Буги-вуги
Шрифт:
— Артуш, расскажи лучше про любовь, — прильнула к нему Линда. — Ты так красиво говоришь, я бы си-де-ла и слушала.
— Нинка, ты умница, — обмуслякал ее Маныч. — Ты удивительная женщина. Душевная, — он, не глядя, махнул налитый стопарь. — Нина. Любовь — это… Этого никто не может сказать. Только поэт. А я не поэт, — пьяно хихикнул Маныч. — Любовь — это, как там, вбежать во глубь двора и до ночи грачьей, блестя топором, рубить дрова, чем-то там своим играючи. А если без балды, то любовь — это высшая сила, которая дадена не всем, — погрозил он пальцем, — всякому хуепутало в пальто не дадена будет, — он чуть было не упал со стула. — Любовь — это рай. Рано или поздно люди добираются
— Любовь прошла-а, я это знал, — затянул Лёлик на перевранный в подворотнях мотив «Леди ин Блэк» Хипов [78] . Мы с Минькой подхватили:
— Свои мечты я вспоминал. Когда пришла-а, куда ушла, и понял я: она прошла. Ла, ла-ла-ла, ла-ла-ла, ла-ла-ла.
После нашего короткого выступления Маныч продолжил:
— Бывает и так: в раю остается один, одному от любви — ни в какие ворота, и яблочко ему в одиночку горькое. И тогда он спускается в ад. Своей души. И заводит там зверей, которые жрут его изнутри. Кусают и рвут на части. А чтобы зверей успокоить, он начинает, допустим, писать стихи — пусть они и корявые, но правда всегда корявая, в коростах; музыку сочиняет; рисует — кто как, — выпускает этих зверей на волю. В другом обличии. А искусством это можно считать только тогда, когда зверь страшнее звериного или нежнее мадонны с дитятей. Или укротить этого зверя до бархатной нежности, или на волю его, неподкованного. Зверюге на волю оно может и легче, но и нежность — сжатая пружина, которая со страшной силой может распрямиться и ударить в лоб. Может и насмерть. Вот почему я не осуждаю самоубийц от любви. Художник, пацаны, — Маныч уже еле ворочал языком, — это несчастная любовь. Разбитое сердце — вот где вырастает вечное. Это самая прочная почва. Тот, кто творит давай, как борцы, по-гамбургскому, с терновым венцом на челе, пытаясь доказать предмету страсти чтоон, ктоон, доказывает, неосознанно, С амому Взыскующему, потому как любовь — это тоже не земное, а данное свыше. Настоящей любви на земле нет. И быть не может. Любовь не имеет отношения к жизни. Ну, крепенько, — он поднял рюмку и расплескал коньяк по подбородку.
78
Uriah Heep — Lady In Black
http://www.youtube.com/watch?v=frA2iJtglqc
— Хватит, Артуш, — ласково сказала Линда.
— Искусство, — икнул Маныч, — это любовь к себе, в первую очередь. Себя надо жалеть. И терзать. До крови душу расцарапывать. Может тогда что-то путное и выйдет. Всё, что написано не кровью, это… На то, что кровушкой не пахнет не стоит и время тратить.
— Страдания эти — девичьи, — язвительно фыркнул Минька. — «Трагедии» сопливые. Один писатель сказал: «Человек должен молчать, если уж он решил сохранить единственное, что у него осталось: страдание».
— Что за «один писатель»? — раздраженно спросил Маныч.
— Какая разница? Не помню.
— Это просто оппозиция. Отпор. — Маныч погрозил Миньке пальцем. — Умно, да? Нет. Замысловато — и только. И по большому-то счету защита от самого себя. Всё ведь от характера твоего зависит. Верно? Есть слова о вещах, а есть слова о словах. Вот и тут — отпор, ворота на засов. Не путь художника. Рационально, трезво — «сохранить», «молчать». Но — тоже имеет место быть. Нали-вай, — скомандывал Маныч. — За философию!
Тут Маныча понесло. Понесло будто волшебной сивкой-буркой.
Когда мы грузили его в такси, он еще не сдавался.
— А что вам
— Садись, ебёныть. Надоел уже.
— Да-да, как же! слышали: «Караван» написал не Эллингтон, «слово „джаз“ означает половой акт», «какой там джаз, дайте нам блюз!» А что вы с ним делать будете? Это ж непонятки одни для фуфлопендриков. Что для вас блюз? Одиночество? Или трава, запрокинутая лицом к небу? Всё, что летает, ползает и ходит — это и есть блюз. Если хочешь, он древнее самого толстого дерева, если хочешь.
На этом его, наконец, запихнули в тачку, где уже сидела Линда. Он и там еще пытался что-то доказывать, пока нам не удалось захлопнуть дверцу.
— Философ хренов, — сплюнул Минька, когда такси отъехало, попыхивая синеватым дымком.
— Что ни скажи, а всё веселей.
— Папа, — сказал Лёлик.
— Мудрый старший брат, — сказал я.
— На хуй мне такие братья, — зло ответил Минька, — лучше буду сиротой.
28
Буфетчица Зоя Пална, виночерпий наш — душа человек. Девятьсот девяносто девятой пробы. Клейма, как говорится, ставить уже некуда: вся из себя золотая — что снаружи, что внутри. Широта души ее — аж до четвертного казначейского билета, жыйырма бес сом, йигрими бэщ манат — по сих пор нам открыт в ее царстве-государстве беспроцентный кредит. Основной претендент на долговую яму, конечно же, Маныч. Как ни глянь, он всё у зоиной стойки околачивается, всё языком чешет.
Ожидая свою законно-разгонную, Маныч, мурлыкая «Шадез оф ё смайл» [79] барабанит сам себе в такт по прилавку и рассеянно наблюдает, как Зоя Пална отмеривает ему «Зверобой».
— Зоя, гля, напиток — зверей бьет. А ты нас, значит, это дело, а?
— Ой, киря, отстань. Голова уже пухнет. Какая вам разница к лешему? Всё, как говорится, что горит и шевелится, пока не околеете.
— Породу не пропьешь, — отвечает Маныч, поглаживая живот.
79
«The Shadow Of Your Smile»
http://www.youtube.com/watch?v=E4Yr9sF6ZwQ
— Да перестань ты пизду смешить.
— Ох, гражданочка, и откуда у вас, такой, м-м, богатый язык? Давно за вами, разные особенности, примечаю. По всему выходит, срок мотали за расхищение соцсобственности? А? Ох, Зоя, Зоя, кому давала стоя? За колечко золотое начальнику конвоя.
— Народный фольклор? — спокойно отреагировала Зоя Пална.
— Слово «народный» в данном случае неуместно, — надменно отвечает Маныч, по-прокурорски задрав подбородок.
— Андрюш, что Настена-то обижается: колготки, говорит, ты ей порвал. Обалдел что ли? Бандитствуешь!
— Пална, — оскорблено разводит руками Маныч. — Что я? зверь что ли? ихтиозавр? Настюха — самая любимая моя женщина. Я как увижу ее — от переизбытка чувств сердце трепещет.
— От чувств другое должно трепетать.
— Там не трепещет. Там на пределе.
— Так ты на нее с разбега что ли? как баран?
— Да, — отвечает Маныч степенно, после рюмочки выдохнув, — у порога так и валю, как лосиху, прямо на калоши. Какие уж тут колготы? Успеть бы пальто расстегнуть, сама понимаешь.