Будущий год

Микушевич Владимир Борисович

Бирюков инстинктивно бросился на асфальт. Мысль работала четко, но бесцельно и отрешенно. Выстрелит ли снайпер в лежачего? Сколько нужно времени, чтобы перезарядить ружье? Может быть, стоило бы забежать в ближайший подъезд? Или доползти до него? Это в ушах зазвенело или после выстрела послышался женский крик?

Но женский крик слышался уже в подъезде. Оттуда выбежала Людмила, вцепилась в его пиджак и втащила Бирюкова в подъезд. «Вы полежите здесь, а я сейчас помощь скорую вызову», — вся колыхалась она. Бирюков поднялся на ноги и сказал,

что ему нужно позвонить по телефону. Людмила всплеснула руками. Бирюков воспользовался ее замешательством, вскочил в кабинку лифта и поднялся на девятый этаж. Дверь в квартиру была открыта настежь, Бирюков быстро прошел на лоджию. Ружье лежало на виду. Бирюков разрядил его и вскрикнул от боли. Маленький, пухлый, белокурый мальчик впился ему в руку зубами.

— Отдай ружье.

— Ты стрелял?

— Не стрелял я! Отдай ружье!

— Ты зачем в деда стрелял?

— Он у меня ружье отнял. Отдай ружье!

— Кто тебя стрелять учил?

— Он… Сеняк…

— Какой синяк?

— Дед Сеняк…

Бирюков сообразил, что «Сеняк» происходит от «Сени». Денёк был записан «Семеновичем». Дед усыновил его.

— Где он учил тебя стрелять?

— Мы на пустырь ездили.

— Зачем же ты в людей стрелял?

— Дед заболел, и мы больше на пустырь не ездили.

— И что же?

— Дед на процедуры ходил, а я начал упражняться, чтобы не разучиться…

— И ты начал в людей стрелять?

— Сперва стрелял в кошек, в собак…

— А потом?

— Потом подумал, что в людей лучше.

— Как лучше?

— Сеняк говорил: стрелять их надо, они предатели.

— Кто предатели?

— Все они. Они предали тех, кто стрелял.

— И в Митрофанова ты стрелял?

— Я стрелял.

— Упражнялся?

— Противный он. Сеняк все говорил: я его пристрелю. Он хочет у нас квартиру оттягать и со Смакой спать. А я сам со Смакой спать хочу!

— Кто такая Смака?

В комнате послышался громкий всхлип.

— Она, мамка, — буркнул мальчишка, и Бирюков удивился, до чего он похож на свою мать: такой же пухлый, голубоглазый, но низкорослый, как дед.

— Ты что же, с матерью спал?

— Спал, когда маленький был. А потом с ней Сеняк стал спать.

— А дед знал, что ты собираешься в Митрофанова стрелять?

— Он все собирался сам в него стрелять. Все обещал, а не стрелял. А я взял и выстрелил…

— Деду ты об этом сказал?

— Он сам догадался. Отнял у меня ружье и пошел со Смакой спать. Сам пел: «Наши жены — ружья заряжены», а у меня ружье отнял. Ну, ничего, я нашел ключ, отпер шкаф и в него выстрелил.

— В деда?

— Он у меня ружье отнял… Он все равно скоро помер бы…

— И ты убил деда?

— Нет, не убил… Это не называется «убил»,… Сеняк говорил: безнадежно больных надо усыплять. А смертельно раненых товарищей он сам пристреливал…

— Зачем же ты в своих товарищей стрелял? Из пятого «Б»?

— Они надо мной смеялись.

— А в мать ты мог бы выстрелить?

—

И выстрелю, если она мужиков водить будет. Ей Сеняк так и говорил. И ремнем ее учил.

— А тебя он тоже учил?

— Нет, меня он стрелять учил. Только ружье отнял. Сам же говорил: человек с ружьем. Еще песню пел.

— Какую песню?

Мальчик выпрямился во весь свой маленький рост и громко запел:

Наш паровоз, вперед лети, В коммуне остановка! Другого нет у нас пути! В руках у нас винтовка!

— Других песен ты не знаешь?

— Не знаю и знать не хочу. Отдай ружье!

— Меня хочешь пристрелить?

— И пристрелю! Выйду из колонии и все равно пристрелю. Так и знай!

Бирюкову стало жутко. Ему нередко в отчаянье угрожали изобличенные преступники, но что такое были их угрозы в сравнении с беспощадными голубыми глазенками этого вольного стрелка!

— Слушай, — сказал Бирюков, — ты знаешь, что в людей нельзя стрелять?

Голубые глаза широко раскрылись от удивления.

— Как нельзя? — спросил мальчик.

— Нельзя, нельзя… Тебе что же, никто этого не говорил?

— Никто, никогда. Все стреляют. И по телевизору, и в кино. А тех, кто не попал, расстреливают. Вот я не попал в тебя, и ты отнял у меня ружье. Ты бы расстрелял меня, но я еще маленький. Вот вырасту и пристрелю тебя.

Бирюков не знал, что сказать. Мальчик смотрел на него торжествующе:

— Да, да! Все равно пристрелю тебя когда-нибудь, так и знай.

И негромко, уверенно рассмеялся.

Калинка-малинка

Женя слышала, как Серго продирается сквозь колючие заросли, и подумала: зачем он так напролом, там ползком надо, весь поцарапается. Ей не хотелось вставать с жесткой, теплой земли. Вокруг сидели собаки и смотрели на нее в привычном ожидании. Женя вспомнила, как она стеснялась при них в первый раз, да и Серго стеснялся. «Тореадор, смелее», — донеслась мелодия клаксона с шоссе. Такие клаксоны давно уже вошли в моду, и владельцы машин сигналили звуками музыкальной классики или популярных песен. Делали они это подчас без всякой нужды, упиваясь искусством для искусства. Женя не знала классических опер, но мелодиями подсознательно наслаждалась.

Часа в три дня Серго заказал тарелку борща в придорожной столовой, где Женя мыла посуду. Потом она выходила выливать помойное ведро и видела, что тощий чернявый парень все еще сидит на скамейке под запыленным платаном. Проходя мимо него, Женя замедлила шаг. Парень поднял глаза и попросился переночевать. Женя ответила, что ночевать у нее негде. Парень промолчал, но когда она снова проходила мимо, он повторил свою просьбу На этот раз промолчала Женя.

«Где же ты, моя Сулико», — послышалось на шоссе.