Будаг — мой современник
Шрифт:
— У Кяхрабы Джаваирли здесь семья: муж, дочка ходит в школу. Чтобы попросить людей уехать, нужны веские основания. А что мы выиграем? Ничего! А проиграем что? Теряем человека со средним образованием, характер которого уже успели изучить за это время… Если ее припугнуть, я думаю, она образумится.
— Что же получается?! Председателя райисполкома трогать нельзя — он может быть судим только высшими инстанциями. Избавиться от вертихвостки, которая ведет себя неподобающим образом, тоже нельзя! На каждый мой довод у вас тысяча ответов… Остается одно.
—
— Самому подать заявление об уходе.
— Ну вот, снова крайность!.. Если бы к твоей принципиальности немножко выдержки, тогда бы быть тебе секретарем райкома!
— Я мечтаю о другом.
— О чем же, если не секрет?
— Учиться! Знаний — вот чего мне не хватает!
— И кем хочешь стать после учебы?
— Красным профессором. И еще — писать книги.
— Все это прекрасные мечты, но должен тебе сказать, что партийная работа — самая святая работа!
По его тону я почувствовал, что он расположен к долгому разговору. Он велел принести чай. Принесли два стакана. Он отпил несколько глотков и доверительным тоном заговорил со мной:
— Ты не спеши, не спеши! Примут меры против того, кто называл себя Чеперли, и с Кяхрабой уладится, не вечно же ей быть такой! Возьмется за ум. Хотел с тобой посоветоваться… Кого бы ты рекомендовал в заведующие орготделом?
— Бадала Сеидова, комсомольского секретаря.
— Что ж, дельная кандидатура, но только нет пока ему замены. Слишком много неожиданностей за последнее время: свободно место начальника районного ГПУ, председателя райисполкома, заведующего орготделом. Хорошо хоть, Нури Джамильзаде на своем месте оказался в прокуратуре.
— Кого-нибудь из двадцатипятитысячников надо взять на работу в райком партии и комсомола. Например, Керима!
— Кстати, о Кериме. Ко мне поступил материал, что он зря разбазаривает колхозные деньги, устроил отца колодезником.
Я вступился за Керима и сказал, что знаю его с детства, а колодезника он взял с разрешения хозяйственного отдела исполкома. Ну что с того, что это его отец? Он славится по всему Карабаху как лучший колодезник!
— Разбираться в этом вопросе уже не мне, — улыбнулся Мадат.
— А кому же?
— Новому секретарю райкома! А я завтра вечером отсюда уезжаю, Будаг, поэтому позвал тебя, чтобы дать несколько советов.
Я был ошарашен новостью, которую он только что сообщил мне.
— Как же так? Завтра уже вас здесь не будет?!
Кесеменского растрогало мое искреннее огорчение.
— Я и не знал, что ты так будешь переживать мой отъезд. Ты извини меня, если что между нами было не так.
— Ну что вы, я вам благодарен за те уроки тактики, которые вы мне преподали. — Не знаю отчего, но на моих глазах выступили слезы.
— А где вы будете работать?
— Инструктором крайкома.
— Значит, часто будем видеться. Я рад.
— Я тоже. И будем поддерживать связь.
— У меня к вам просьба.
— Какая?
— Помиритесь с Нури!
— Обещаю.
— И не забудьте вступиться перед новым секретарем за Керима, вас он лучше послушает!
— Хорошо,
Мы уже прощались, когда услышали, как во двор райкома въехала машина и загудела.
— Наверно, товарищ Аббасзаде приехал!
— А кто это?
— Новый секретарь райкома.
— Да, — почему-то снова вспомнил я, — жаль, что до сих пор к нам не назначен новый начальник ГПУ.
— Об этом пусть болит голова у нового секретаря райкома, — улыбнулся Кесеменский. — Пойди встреть и проводи его в кабинет.
Я вышел к машине и поздоровался с Аббасзаде. Услышав мою фамилию, он усмехнулся:
— Тот самый Будаг Деде-киши оглы, который выгнал всех беков из Курдистана?
Я понял, что в Лачине меня вспоминают и поныне.
Новый секретарь райкома был членом партии с семнадцатого года. Он совершенно свободно говорил по-азербайджански, но в произношении слышался лезгинский акцент. Ему было за пятьдесят, но жил он один (я так и не узнал, была ли у него семья).
В первый же день, еще при Мадате Кесеменском, он собрал работников райкома, чтобы познакомиться. Мы пришли, и он предупредил, чтобы мы работали, как и прежде, и не волновались: никаких резких перемен не намечается.
— Плохо, когда новый начальник выдумывает недостатки, чтобы показать, что он умнее и опытнее предшественника, — сказал он. — Одних снимает, других перемещает. Спокойствие в работе, деловитость и целесообразность поступков должны отличать партийного работника.
Это была и моя точка зрения. Аббасзаде мне определенно нравился. И я, как видно, пришелся ему по душе. Просматривая газеты и встречая мои материалы, он неизменно нахваливал меня:
— Когда в райкоме есть человек, способный высветить важнейшие проблемы, тогда партийная организация обладает сильным оружием в борьбе за новые дела, ясно видит перспективы.
Однако вскоре у нас произошло с ним первое столкновение.
Из Центрального Комитета поступили материалы на Керима. Кто-то не удовлетворился тем, что послал анонимные письма в райком, и решил действовать через наши головы. Аббасзаде выехал в колхоз «Инглаб», чтобы на месте, познакомиться с обстоятельствами дела, и появился в правлении колхоза в тот момент, когда Керим отсутствовал. Дело в том, что председатель колхоза ездил на эйлаги с проверкой, вернулся усталым и прилег часа на два поспать. В этот момент и приехал Аббасзаде. Счетовод сказал, что Керим, как обычно, в это время отдыхает.
Новый секретарь райкома пришел в ярость и, вместо того чтобы немедленно вызвать председателя и поговорить с ним, начал в отсутствие Керима просматривать колхозные ведомости, составленные так, что факты, указанные в анонимных письмах, казалось бы, подтверждались. Откуда было знать новому секретарю, что счетоводом в колхозе был сводный брат Ясин-бека Гюрзали и что он мстит Теймуру-киши и Кериму за то, что старый колодезник свидетельствовал против Чеперли? У Аббасзаде создалось впечатление, что Керим совместно со своим отцом действительно грабят колхозную казну.