Будь моей
Шрифт:
Как было бы — лучше или просто по-другому, — если бы мой дом напоминал жилище Миллеров, что в детстве жили в квартале от нас? Кучи мусора из гаража, так и брошенные в саду. Старшие дети, нянчившие младших, пока родители на работе. Бесчисленные кошки, которые тусовались на заднем дворе и там же плодили котят. Драные, грязные, они выли ночи напролет, прокрадывались в наш сад и гадили мне в песочницу.
Однажды одна из этих кошек прибежала к нам на крыльцо, где мы с мамой сидели, попивая лимонад и поджидая папу с работы. В пасти у нее трепыхалось
— Боже мой! — воскликнула мама, вскочив на ноги. — Она поймала крысу.
Но потом, в школе, я познакомилась с одним из сыновей Миллеров. Не то чтобы мы подружились — так, болтали в столовой, да еще ходили на общие уроки по одному предмету, — но и этого мне вполне хватило, чтобы понять, что он славный парень, к тому же с юмором. По большей части он подсмеивался над собой. Я в простоте душевной взяла и рассказала ему, как их кошка притащила к нам в дом крысу («Ну надо же, — ответил он. — А мы-то ее обыскались!»). У него были спутанные рыжие волосы, и от него, как мне тогда казалось, пахло одуванчиками. В общем, мне стало ясно, что все мои навеянные картинами жуткого беспорядка выдумки насчет происходящих у них дома ужасов далеки от действительности, о которой я не имела ни малейшего представления.
Я налила себе еще бокал вина и отодвинула от себя тарелку. Джон протянул руку через стол и погладил меня по ладони. Он заговорил, глядя на меня, но обращаясь к Чаду:
— Ты знаешь, у твоей красавицы мамы появился тайный поклонник.
Я открыла рот, готовая выразить протест, но так ничего и не сказала.
— Правда? — удивился Чад и оторвался от тако. — Это ты о чем?
— Она получает секретные любовные записки через почтовый ящик в колледже.
— От кого? — спросил Чад.
— Разумеется, от того, кто влюблен в нашу маму, — ответил Джон.
— Какой-то чокнутый, — промолвила я и пригубила вино. Я ощутила в нем привкус винограда. Тающий, приторно сладкий — сладость, напоминающая о гниении. О чем-то зеленом, надолго оставленном на солнце и засохшем на корню. — Или кто-то потешается над старой женщиной.
— Или кто-то подлизывается ради оценки, — сказал Чад.
Джон холодно посмотрел на него:
— Какой смысл подлизываться ради оценки, оставляя анонимные записки?
— Ну, может, ближе к делу он раскроет свое истинное лицо, — предположил Чад. — После того, как провалит тест, например. В самом деле блестящая идея. — Он поднял свой тако и откусил от него с таким видом, словно только что дал исчерпывающее объяснение, делающее дальнейший разговор ненужным.
Я не могла не огрызнуться.
— Я не провожу никаких тестов, — сказала я.
— Ах да, я и забыл, — с набитым ртом промычал Чад. — Ты никогда никого не проваливаешь.
Я несколько скованно пожала плечами. Ну да, признаю, я скорее снисходительна к студентам. Многим из них и так досталось — одни отсидели срок, других бросили родители, третьи вылетели из школы. Есть и девочки, забеременевшие в подростковом
Я даже не пыталась ничего ему объяснять.
— Нет, — сказал Гарретт, и я перевела взгляд на него. — Я точно знаю, кто это.
— Кто? — спросил Чад. — Колись, браток. — Он опять опустил свой тако на тарелку.
— Брем Смит. Ведет у нас автодело. Он как-то прохаживался насчет преподавательницы с кафедры английского. В том смысле, что она такая потрясная, что мы все должны дружно пойти записаться в ее группу. Я абсолютно уверен, что он имел в виду вас. — И Гарретт поднял на меня глаза.
Неужели я напилась?
Или мне почудилось, что Гарретт смотрит на меня с восхищением, что его взгляд, остановившись на моем лице, размяк, как будто я и только я могла быть той женщиной, которую его преподаватель назвал словом «потрясная»?
Я встряхнула головой.
— Брем Смит, — повторила я. — Да я его даже не знаю.
— Он не на полной ставке, — заметил Гарретт. — Мужик что надо. — Тут Гарретт улыбнулся. — Очевидно, он такого же высокого мнения о вас.
Чад вздохнул и откинулся на спинку стула. Он прищурился, глядя на Гарретта:
— Сколько лет этой деревенщине?
— Чад, — бросил Джон с досадой, барабаня пальцами по столу. — Ты что, ревнуешь, что ли?
— Нет, — ответил Чад. — Но если какой-то механик преследует мою маму, то, думаю, я должен…
— Чад, — сказала я тоном, о котором тотчас пожалела. Он выдавал мысль, которую я предпочла бы спрятать: «Гарретт — тоже механик». Я быстро сменила тему: — Кому придет в голову утруждать себя моим преследованием?
— Мне кажется, ему около тридцати, — сообщил Гарретт.
— Ну, тогда ему лучше держаться подальше от моей мамы. — Произнося эти слова, Чад не сводил с Гарретта глаз. Ошиблась я или Гарретт в самом деле подавил улыбку, уткнувшись в свою тарелку?
Спор выдохся — как и ужин. В ярком свете верхней кухонной лампы, среди опустевших тарелок, я и себя чувствовала опустошенной — выпила слишком много вина и почти не ела. Удивительно, как я вообще не поплыла с такого количества спиртного. Из гостиной я слышала, как Джон и мальчики над чем-то смеются. Телевизор. Я чувствовала, как внутри меня разливается, подступая к горлу, белое вино, обжигающее и благоуханное, как будто я ночь напролет пила духи или проглотила дешевый букет роз, купленный в бакалейной лавке, и теперь остается только ждать, когда он переварится и извергнется вон естественным путем.