Будь мне ножом
Шрифт:
(…То, что записано здесь, вряд ли когда-либо будет рассказано устно, из уст в уста…)
Сижу в кухне, темно и тихо, мысли без содержания, но с каким-то ритмом. Волны непонятной безысходности накатывают, всё усиливаясь. Не понимаю, почему я ещё пишу. Что за странное, не отпускающее побуждение?! И нет от него избавления… Каждый раз я клянусь себе, что остановлюсь и попробую понять, прежде чем рука откроет эту тетрадь, но рука всегда быстрее меня. Ещё я пробую не думать о тебе, но и ты, конечно, всегда быстрее меня.
В такие часы, когда ты не пишешь
Если бы я хоть знала, какая «личная разметка» предназначается мне! Уж на это-то осуждённая имеет право?!
Помню, как лет семь с половиной назад, когда Йохай заболел, я сидела здесь в кухне ночами, примерно в эту же пору, над такими же записями. Ну, не совсем такими же. Но неровный стиль письма, и та сила, которая заставляла меня писать, — всё было очень похоже (ладно, не стоит в этом копаться).
Кажется, всё бы сейчас отдала, чтобы прочитать пропавшие письма Милены к К.; например, какими именно словами она ответила на его письмо, где он написал: «Любовь, ты нож, которым я причиняю себе боль».
Уверена, что она сразу же ему ответила, телеграммой, что нельзя, нельзя человеку соглашаться быть для кого-то ножом, и даже просить о таком нельзя!
Но, с другой стороны, я Милену не понимаю. На месте Милены я вела бы себя совсем по-иному. Я поехала бы к нему из Вены в Прагу, пришла бы к нему домой и сказала: «Я здесь! Ты больше не сможешь сбежать». Мне уже недостаточно воображаемой поездки. Одними словами невозможно исцелить. Вылечить — да, Это, видимо, не так уж трудно. Но утешить? Вернуть к жизни? Для этого необходимо увидеть глаза напротив, прикоснуться губами, руками, всем телом, которое вопит и бунтует против твоих инфантильных идей о «чистой» эфемерности — чего в ней чистого?! Чего есть во мне чистого сейчас?!
Тоже мне — героиня! Даже позвонить тебе на работу не осмеливаюсь…
Только что вытащила наугад, то что ты сказал в кухне… О том, что твои отношения с Майей настолько устойчивы и так чётко определены, что в них невозможно привнести такой новый и большой элемент, как я…
И мне вдруг стало ясно, Яир, что твоя жизнь на самом деле так устойчива и определённа, что мне в ней не найдётся места.
Нет мне места в твоей жизни. Мне следовало уже с этим примириться. И даже, если ты очень захочешь, то вряд ли отважишься освободить для меня место в твоей «реальности».
(Может быть, поэтому ты с таким размахом впустил меня в то единственное место, где ты был по-настоящему свободен — в своё детство?)
Не понимаю, я тебя не понимаю. От Майи ты скрываешь свой воображаемый мир, а от меня — действительность. Как тебе удаётся маневрировать между этими открывающимися и закрывающимися дверьми? И где же ты живёшь по-настоящему, полной жизнью? Хотелось
…Тогда я целые ночи просиживала, подробно описывая каждый его день. Писала, чтобы понять, вникнуть. И ещё — чтобы не сойти с ума от страха и растерянности. Днём я записывала каждое его движение. Маршруты передвижения по дому, его многократно повторяющиеся действия. Оставшиеся у него слова. Что он ел, как он ел; а ночью я пыталась сделать из всего этого логические выводы, привести всё в систему. Таких листов были сотни. Горы тетрадей. Они хранятся где-то в подвале, и нет в них никакой логики. Но у меня рука не поднимается их выбросить, а ещё меньше — открыть и снова увидеть себя, тогдашнюю. Если он утром съедал помидор, то до половины одиннадцатого вёл себя беспокойно. Мы переставили кресло в гостиной — он вернул его на прежнее место. Мы выключали лампу — он включал. Если мы уменьшали дозу такого-то лекарства — три дня не было приступов. Он порвал лист бумаги. Ещё один… Я ходила за ним по дому и саду и фиксировала изменения. И чем меньше от него оставалось — тем больше я писала.
А что я пишу сейчас? Дневник собственной болезни?
Новая куртка была отвергнута. Мы нарочно занялись этим в субботу, когда есть время, и не нужно торопиться. Но к обеду совсем отчаялись. Даже Амос отступил, и мы упаковали её обратно. Наверно, прикосновение края рукавов и воротника не такое, как у старой, а может быть, запах. Эта куртка похожа на старую больше всех, виденных нами. Но теперь опять придётся чинить старую, и делать это надо сегодня же — дождь не будет больше нас ждать. Зато есть одно достижение: потерпев поражение с курткой, нам удалось убедить его носить майки с длинными рукавами.
Только что закончила убирать в его комнате следы бедствия, а Амос увёл его запускать змея. Я отключаю телефон — в субботу ты не будешь звонить — и сажусь немного отдохнуть, я так ждала этой минуты!
Ты занимаешь у меня в мозгу место с правой стороны, сзади, под выступающей косточкой. Кажется, у тебя это с противоположной стороны (как же мы сможем встретиться?) В последние дни прикосновение к этому месту почти всегда вызывает боль и сильную злость на тебя. Но сейчас, к моему удивлению (и к очень большой радости), я наткнулась там на то дорогое мне мгновение, когда я сидела с Амосом на веранде после того, как получила от тебя прощальное письмо…
Рассказать?
Отказаться от тебя? От возможности быть с тобой?
(Так кому же, собственно, я это пишу?)
Настанет день, вот увидишь! Мы будем уже старыми и умными, и все сражения между нами останутся позади. Ты обнимешь меня и скажешь: «Какая ты была умная тогда, что не отказалась от меня и сумела поступить правильно — ты пришла к месту встречи и ждала, ждала столько времени, сколько было нужно мне».
Ну вот, я рассказываю: это произошло во время самогонеприятного семейного ритуала — составления месячного отчёта в налоговую инспекцию. Тебе, конечно, знакома эта обуза (ты ведь тоже «частник»?), а Амос обязан отчитываться из-за частных лекций, которые он читает по своей теме. Беспокойства от этого всегда больше, чем денег. Я ему помогаю, потому что он совершенно теряется в этих столбиках и клетках, а я — великая жрица действительности…