Будь мне ножом
Шрифт:
Нужно отправить, верно?
(И четырёх часов не прошло. Наверно, письма пересеклись в пути. Когда прочтёшь моё, увидишь, как это странно, что ты отвечаешь мне на то, чего ещё не читала).
Мирьям, я думаю, что рассказ о нашей встрече в воде лжив. Не так я хочу к тебе прийти.
И не только потому, что ты посмеялась над тем, что я отказываюсь поверить в такое банальное «чудо», как реальная встреча двоих в автобусе, в банке, на встрече выпускников или просто в овощном магазине — ну, в самом деле: двое чужих друг другу людей сидят на траве и вдруг оказываются в воде в объятиях друг друга. После того, как ты написала в своём письме, что я так стараюсь приукрасить
И всё же, мне очень важно, чтобы ты согласилась, что и «вода» между нами не исключена, и вообще — между нами возможно всё: у нас будет множество таких «первых встреч», в которых мы всякий раз будем заново открывать друг друга. Зачем же отказываться от чего-то, отказываться от всего, с тобой я хочу всё, только с тобой я могу желать всего, и, может быть, только это расточительное «всё» откроет нам то драгоценное, что может возникнуть только у нас с тобой, и никогда не возникнет у других?
Ты, конечно, права, что реальность — сама по себе чудо, эти красивые слова я тоже умею произносить с выражением мягкой задумчивости, (уж прости меня!), но не забывай, что «реальность» в конечном итоге — это тоже всего лишь одно из стечений обстоятельств, на огромном шаре, кишащем возможностями, которым не суждено воплотиться, и каждая из которых могла бы рассказать нам совсем другую историю о нас, «сыграть» нас по-другому, и почему бы нам не прийти друг к другу из самых неожиданных мест, с тёмной стороны мозга?
Я хочу, чтобы у меня было десять разных романов с тобой, и чтобы каждый из них заставил бы заговорить и закричать совсем другого человека во мне, человека, который мне не знаком. Разве не для этого люди объединяются? Ты ведь тоже спрашивала об этом — найду ли я в себе когда-нибудь смелость заглянуть тебе в глаза и прочитать для тебя то, что сама ты в них прочитать не можешь. Если бы только я мог ответить тебе с полной уверенностью! А, может, именно поэтому я с самой первой минуты стоял в слепой точке твоего взгляда?
Я прошу слишком многого? Возможно, но зачем же довольствоваться малым, мы и так всю свою жизнь только «довольствуемся», а с тобой я хочу касаться всего широкими щедрыми жестами, словно в последний раз. Как же ты могла остановиться в тот момент, когда наконец-то начала отдавать что-то из глубины своей души — «мой позор», сказала ты, как будто пошутила или только примерила на себя одно из моих слов, но это вдруг стало всерьёз, правда? «И перестань, наконец, называть свои старые обиды позором!» — вспылила ты без всякого предупреждения, но я почувствовал, что именно это слово прилипло к тебе, и тебе надо произносить его снова и снова, чтобы стряхнуть его с себя, но также и для того, чтобы коснуться его ещё раз, — «И какая вообще связь между обидами и позором? Почему я всё время чувствую, как ты испытываешь странное удовольствие, снова и снова смешивая раны и позор?» — и всякий раз, когда ты произносила это слово, оно прилипало ещё сильнее, и тогда ты…
Объясни мне, Мирьям, что это за война, для завершения которой тебе нужен ещё один день с ясным желанием проснуться завтра, о чём это ты, и откуда это ужасное и ошибочное ощущение, что тебе запрещено создавать новое? Это мне из нас двоих присущи непостоянство и разрушительность, не забывай об этом!
(А может быть, думаю я сейчас, это некая фантазия, может, это история, которую ты решила рассказать мне о себе? Но почему ты выбрала такую страшную историю?)
Ты понимаешь, в каком состоянии ты меня оставила? Не объяснив ничего. «Иногда я чувствую, что всё живое, даже два котёнка, которых Нили родила вчера и по обыкновению поручила мне вскармливать,
Хватит сжимать кулаки! Наши страшные тайны всегда мельче, чем нам кажется, так дай же мне себя, не сдерживаясь, напиши, например, — в отдельном письме из одной фразы — то, что первым приходит тебе в голову, когда ты читаешь это письмо (Да, да! Сейчас, в эту минуту, запиши, сложи и отправь, ещё до «официального» ответа, до всех твоих сложностей)…
Бум!
Теперь что, моя очередь?
После соития мы уснём, прижавшись друг к другу. Твоя спина к моему животу, и я пальцами ног, как прищепками, зажму твои лодыжки, чтоб ты не улетела от меня ночью. Мы будем, как картинка из книги природы: продольный разрез плода, я — кожура, ты — сердцевина.
Яир.
P.S. Не ожидал, что ты решишься.
А во время соития с тобой я хочу закрыть глаза и легонько коснуться границы твоих волос, где-то пониже пупка, чтобы ощутить кончиками пальцев то место, нежное и шелковистое, в котором ты превратилась из девочки в женщину.
Я.
Одно вне очереди.
Вчера вечером, когда я спускался по переулку Хелени Ха-Малка, впереди меня шёл мальчик лет девяти-десяти. Мы были одни. В переулке было темно, и он то и дело оглядывался и ускорял шаги, но я даже при медленной ходьбе иду слишком быстро. Я ощутил его страх, страх, который я так хорошо помню, и подумал, как бы мне успокоить его, не смутив. И тут он захромал. Приволакивал ногу и стонал. Так мы и дошли до конца переулка, медленно, держась на одном и том же расстоянии. Он хромал снаружи, а я внутри.
Я.
Явный недостаток таких поспешных соитий в том, что час спустя ты снова ощущаешь голод (даже при том, что: «Иногда ты совсем одинаково прикасаешься ко мне в точке боли и наслаждения», — хватит мне на целую неделю).
Ты уже написала? И отправила? Когда у вас вынимают почту?
(Я просто немного потренировался, чтобы не ослабли мышцы агрессивности. Чтобы ты всегда могла меня узнать.)
Что касается последних предположений — ты трижды ошиблась: я пишу тебе не из тюрьмы, и я не тяжелобольной и не прикован к постели, я даже не израильский разведчик в Дамаске или Москве, находящийся в отпуске на родине перед возвращением в морозы…
Я — это все трое.
Что ещё? Немного.
Главное: у тебя дрожат пальцы, когда ты достаёшь мои письма из почтового ящика в учительской.
Я тоже так — сначала проверяю на ощупь толщину нового письма, сколько пищи я получу на ближайшие дни и ночи.
…На твой вопрос (довольно странный) — и стрелки, и цифры вместе (а какая разница?)
Да, я вспомнил, что я должен у тебя спросить: имеешь ли ты отношение — я знаю, это глуповато звучит, но всё же — имеешь ли ты какое-либо отношение к китайской газете (на чистом китайском языке!), это такой еженедельник, выходящий в Шанхае, который я начал получать в последнее время без моего заказа?