Броневержец
Шрифт:
— Рахимов там. — Леха кивком указал на бээмпэшку. — Я виноват, товарищ капитан. Бэтээр на фугас нарвался. Это я виноват.
Леха медленно встал, подошел к БМП и обратился к сидящему на броне солдату:
— Давай сюда.
Тот нырнул в люк и скоро осторожно выложил на броню перевязанный бинтом плащпалаточный сверток с наклеенным на него большим куском грязного пластыря, подписанного шариковой ручкой: «Рядовой Рахимов».
— Больше ничего не собрали. А бэтээр там остался. — Леха неопределенно махнул рукой в сторону гор. — Кранты ему… — Он
Иванов посмотрел на сверток, потом на Леху:
— Ясно. Ты вот что, посиди пока тут, старшина, а я вернусь к перекрестку. Тут рядом. Там бэтээр с нашего полка. Мы вас разыскивали.
— Я с вами пойду, чего сидеть?
— Посиди, я быстро, отдохни, не ходок ты сейчас. Отвезем вас в санбат. — Иванов резко прервался. — Посиди… — И быстрым шагом, почти бегом ступая по изодранному гусеницами асфальту, направился в обратную сторону.
Леха снял с брони сверток, бережно положил его у камня и сел рядом. Он сидел неподвижно. Волна ненормального, даже блаженного спокойствия жаром распространялась в голове, отяжеляя сознание, приводя его в оцепенение, сделав мысли тягучими, как домашний деревенский кисель. Лехе показалось, что это исходит от свертка. Он будто бы чувствовал присутствие Рахимова, слышал его голос. Неразборчивый, протяжный, тихий, как шелест ветра.
«Господи… — подумал Леха. — Не дай мне хоть мозгами-то сбрендить…» — Он резко встал с камня, но, испытывая головокружение, привалился плечом к борту БМП.
— Товарищ прапорщик, — его тихо окликнули сзади.
Леха обернулся. Перед ним стояли Казьмин и Пучков.
— Чего?
— Там этот, узкоглазый афганец. — Казьмин говорил возбужденно, но почти шепотом. — Ну, тот, который от перекрестка нас не по той дороге направил. Он, оказывается, с этой колонны. — Казьмин указал на афганские машины.
— Точно?! Ты не обознался?
— Нет! Я его рожу на всю жизнь запомнил.
— Он падла! Он! — вторил Пучков. — Яго под арест надо сдать! А то сбяжить, курва! Яго надоть сразу за химо брать! Сбяжить!
— Надо глянуть сначала, — сказал Леха.
Они прошли вдоль стоящей в колонне техники и вышли на проезжую часть дороги. Справа у машин стояли два майора. Они разговаривали с афганским офицером и не обратили внимания на проходящих мимо не отдавших честь Леху и двух солдат. Слева на обочине пристроилась афганская колонна. У одной из машин тоже стоял афганский офицер.
Казьмин шел впереди.
— Вон. — Он указал пальцем на стоявшего к ним спиной афганского солдата.
— Щас глянем. — Леха подошел и взял афганца за плечо.
Солдат обернулся. На Леху смотрело знакомое плоское узкоглазое лицо.
— Точно! Он, сука! — сказал Леха, пытаясь удержать здоровой рукой афганца за китель.
Тот, видно, тоже признал их. Его лицо заметно побледнело, а глаза быстро и бессмысленно забегали. Он протяжно выдохнул и попятился назад, но через мгновение, резко оттолкнув Лехину руку, вывернулся и подбежал к своему офицеру. Указывая на них, он начал что-то громко говорить
Леха с Казьминым и Пучковым подошли следом.
Офицер, сделав предупредительный жест рукой в их сторону, громко сказал на ломаном, но вполне понятном русском языке:
— Вы не можете обижать нашего солдата!
Узкоглазый продолжал громко говорить, оглядываясь на офицера.
— Стой! — снова вытянул руку афганский офицер.
На его слова обернулись оба стоявших неподалеку майора.
— В чем дело?! Сюда иди! — крикнул Лехе один из них. — Прапор! Тебе говорят?!
Леха посмотрел в его сторону и ответил:
— Щас, вопросик один решу… — и снова глянул на стоявшего в шаге от него узкоглазого солдата.
— Ты че? Оглох?! — не унимался майор.
— Да иду… — Леха уже начал медленно разворачиваться в его сторону, но неожиданно выдернул из кобуры свой пистолет и дважды выстрелил узкоглазому в живот…
— Ах ты ж, мать честная! Шашкин! — закричал Иванов, спрыгивая с брони подъезжавшего бэтээра, бросаясь к Лехе…
…Следователь военной прокуратуры подробно и по-простому толковал Лехе про международный скандал, про самосуд, про убийство иностранного гражданина и называл номера уголовных статей.
Леха слушал, соглашался. А чего ж не согласиться? По закону все правильно — превысил, нарушил, застрелил. Как собаку бешеную… В общем, поскандалил на международном уровне. Ясно. Чего ж еще?
Адвокат достался Лехе опытный, мудрый мужик, в годах. Тоже по-простому толковал. Но не согласен был с ним Леха, когда тот учил его прикинуться придурком. Мол, не понимал, чего творил, и вообще не помнит ни черта! Дескать, с детства отклонения в мозгах странные имел, днями спал, ночами бегал… А с дурака какой спрос?
— Полечишься годок, ну от силы два в психушке да и выйдешь на волю, — уверял адвокат. — Врачи заключение напишут, что ты больше не опасен для окружающего общества и свободен…
— Короче, справку дадут, что ли?! Слыхали мы про такие справочки, слыхали. А как я потом с такой бумажкой жить буду? Плясать можно, а еб… нельзя?! Выходит, что я просто так, по слабоумию своему природному пистолетиком побаловался? По несознательности? Так, что ли? На голову приболел? А вот ни хера! Я этого падлу в полной обдуманности укокошил! Целеустремленно! И без затемнений в башке! К тому же у нас в селе уже есть такой паренек со справкой. Митрошкой зовут. Так что место занято. А два дурачка на одну деревню — явный перебор!
— Но раскаяться все равно необходимо! — горячился адвокат. — Меньше дадут. Говори, что все глубоко осознал! Глядишь, и пожалеют.
— Ладно, раскаюсь. Но безо всяких там… — Леха постучал указательным пальцем по своей голове. — А так, по-нормальному, раскаюсь. Тут я согласен.
Не принимала Лехина душа полоумного помешанного обличья. Противилась.
Судили в трибунале. По-деловому спокойно, без истерик и воспитания. Вопрос — ответ, вопрос — ответ. Все по-военному, без лишней бузы.